центральная часть предназначалась для счетных и чертежных уроков, знания которых считались самыми предпочтительными в царстве. Вот только талантливых к точному учению вьюношей с каждым годом набиралось все меньше. В соседней зоне занимались письменами, одновременно постигая науку изготовления чернил и тонкой прессованной в листы коры. На длинных столах размещались натертые окрашенным воском деревянные таблички и наточенные палочки для письма.
Как раз это время все обитатели учебных палат находились на празднике благодарения леса за летние дары, и никто не повстречался на пути Лучезары.
Свет падал с двух сторон из высоких окон, затянутых от ветра, палящего солнца и шума тонкой, но прочной тканью. По ширине среднего прохода белое свечение перекрещивалось, сливалось в единый плотный ковер, направляющийся к низенькой дверце, за которую попасть возможно только, согнувшись до пола.
Кузутик вывернулся из-под серебряного покрова и занырнул под крайний от прохода стол, едва не зацепив какой-то странный угол с движущимися сторонами и заостренным концом закрепленный на стенке. Ему было отчетливо видать, как водяница достала из-за пазухи, висящий на шнурке ключик с тремя зубцами, поклонившись в пояс дверце, отворила ее и неторопливо, чувствуя свою безнаказанность, вошла внутрь. На противоположной стене в глубокой и широкой нише стоял богато украшенный резьбой ларец, в крышке которого находился потайной ящичек, открывающийся нажатием на бирюзовый глаз деревянного оленя. Водяница извлекла из ящичка перстень, полюбовалась завораживающей игрой искр его камней и надела на свой перст правой руки. Ободок кольца сузился до обхвата изящного пальчика красавицы и плотно прилег к прохладной коже, словно обрадовавшись своему извлечению на свет после долгого заточения и бездействия. Похитительница поправила сползшую вуаль, вновь став невидимой и возвернулась в залу, не забыв притворить и запереть дверцу.
Обратно выходили тем же путем, но заприметив на пути весело воркующих возвращаясь с праздника вьюношей, на время завернули за колонну, дабы избежать столкновения с шумным и бурным потоком молодежи.
Кузутик первым делом бросился к опустевшему лотку в пекарской лавочке и разочарованно присвистнул, когда осознал, что остался без вкусной сытной трапезы. Придется вновь стебельками да поздними ягодками перебиваться.
Водяница же тем временем спустилась к условленному месту на реке, где с нетерпением ее ожидала все более раздающаяся в ширь от сытой жизни Айленка.
– Принесла? – накинулась ведьма с вопросами.
– Принесла, – взмахнула Лучезара перстнем перед носом несдержанной бабищи.
– Вот и славно! Ты до поры до времени схорони сокровище у себя. Мне перво-наперво ключик возвернуть надобно, а потом подождем, когда перстня схватятся да искать станут. Вот тогда Зарянке мы его и подсунем.
– А чего у себя не хочешь перстенек попридержать? – удивилась водяница, заподозрив неладное.
– Хочу, но побаиваюсь мощи его, справедливость да правду творящей. Вдруг как свои умения терять начну.
– Злобы лишиться боишься?
– Ну, этого добра у меня не на один перстенек хватит, а без ведьмовских способностей мне не обойтись.
На том и разошлись.
Глава 22
К сражению готовились, как говорится: всем миром. Вести о направившейся в их сторону армии батыров, регулярно приносимые в лагерь, больше не подвергались сомнению. Воеводой было принято решение к городищу врага не подпускать и обороняться на противоположном берегу реки, дабы при неудаче сжечь мост, и дать бабам со стариками время по лесам с дитями малыми укрыться. Авось кто выживет и ветвь родовую продолжить смогет. А если простоят в ожидании пока река морозом скуется, и супостат оборону стороной попытается обойти, на ту ситуацию у них своя хитрость заготовлена была, как лед у берегов за раз поломать. До той поры многочисленной рати приходилось в безделье изнывать от жары, да ждать подкрепления от завершающих полевые работы и молотьбу селян.
Дядька Гриди негодовал от того что племянник, обещавшийся прибыть в подкрепление раньше остальных, так и не появлялся.
– Вот, точно тебе говорю, – обращался он к Ясеню, – гнилая кровь братова и Гридьке передалась. Посмотри молодцы из дальних краев уже подтягиваются, тренируются у кого лучше меч, у кого лук в руку ляжет, а этот никчемный, поди, причину ищет, чтобы у молодухи под рубахой отсидеться.
– Зазря ты так про парня. Балованный он, конечно, но на труса не похож.
– Похож, не похож… Поди разбери, коли за батей его грешки скверные водились.
Ясень расспрашивать о прошлом не стал. На то оно и прошлое, что оставить его позади надобно, но видать, не всем забыть горечь обиды или стыда удается.
Подводы с провиантом со стороны Дубравы приходили исправно и подкрепление прибывало с каждой из них. Средь груд репы и свеклы, лука и моркови, зерна всякого, рыбы вяленой в телегах отдыхали пешие молодцы, поспешившие на выручку регулярной дружине и понимавшие, что кроме них некому защитить поля широкие, реки тихие, да леса густые.
На краю лагеря раздался шум, словно гигантский рой загудел на разные голоса, и храбр подался туда разузнать, что стряслось. Оказалось, у нижней заставы словили соглядатая противника. Молодой красивый черноглазый парень, годами моложе Ясеня, смело смотрел в глаза допрашивающим его и готовился к худшему. Он не боялся боли изощренных пыток, к которой батыров приучали с раннего детства, не боялся смерти, на которую шел сознательно, да и за спиной юного супостата не было сожалений или привязанностей, к которым хотелось-бы вернуться. Он был чист в своей правоте, внушенной верховодящими захватчиками, что набеги и разорение других племен вершатся на благо их родным улусам. Воевода с такими уже сталкивался и не раз.
– Толку от него не будет. Заприте понадежней да приглядывайте, может понадобиться, ежели до обмена пленными дело дойдет.
– Кормить такого здоровяка задарма, – от досады фыркнул старый завоеводчик.
– Сможешь заставить послужить?
– Заставишь его. Смотри как зыркает, словно волк рвущийся к добыче.
– Тогда, и не говори попусту.
На первое время соглядатая определили к месту возле высокой березы, перевязав веревками заведенные за спину и обвившие ствол руки. Ясень присел напоить пленного водой и удивился, когда тот, поблагодарил на ломанном славянском.
– Ты по-нашему баешь?
– Бабка была вашего племени. Она и научила.
Говор был непривычный, сухой да исковерканный, но вполне вразумительный.
– Расскажи про вашу жизнь.
– Зачем тебе.
– Любопытно. Я дальше соседнего городища, что к солнцу от нашего и не бывал. А ты из таких дальних краев залетел к нам.
– Спрашивай, что знать хочешь.
Так между молодыми врагами завязался разговор, совсем отвлеченный от ратных дел: о порядках в семье, о природе, о том, что ценят, чем дорожат. Звали батыра Айас, что означает ясное небо, и жил он вовсе не в степи, а среди высоких зеленых гор, где текут бурные бирюзовые и молочные реки. И был он так же, как и Ясень с младенчества сиротой, воспитанным поначалу бабкой, а затем отобранным в нукеры тамошнего хагана. Затем его повелителя поборол другой, и Айас с остатками поверженного войска перешел в армию победителя.
К вечеру последний зной сменили грозовые тучи, зарядил ливень. Ясень стоял на посту и со стороны наблюдал, с каким наслаждением батыр подставляет лицо крупным дождевым каплям, смывающим с него пыль многодневного пути. В его чертах было что-то непостижимое, непосредственное, ребяческое. И вот такие идут рубить их стариков и детей, выжигать селения и стирать дотла свидетельства своих преступных деяний? Во что ж они верят, чему поклоняются? В мгновения таких раздумий в душе Ясеня поднимался ураган ненависти, и рука сама тянулась к ножнам: зарубить зло в его зачатке, пока оно не разрослось многотысячным войском, сминая все на своем пути, словно павшую листву под копытами коня. За плотной дождевой завесой он не видел выражения лица пленного, но чувствовал взор, обращенный на него. «Я бы тебя зарубил, не раздумывая!» Донеслось или почудилось?
Нет, не бывать тому, чтобы славный храбр Ясень безоружного живота лишил. Не помня себя, словно ведомый силой всемогущей, волю его покорившей, подхватил воин меч спавшего возле ратника, тяжелой поступью подошел к дереву, разрубил путы и бросил оружие у ног батыра. «Бейся!»
Айас плечи развел, по затекшим рукам кровь разогнал, ловким приемом поддел рукоять меча, подбросил вверх, и вот уже громкий скрежет стали огласил округу о завязавшейся рукопашной. По силам они были равны, оба удалы, оба стремительны и могли бы махаться долго на потеху проснувшимся ратникам, да только завоеводчик, выросший меж ними словно из-под земли, безобразие то прекратил. Ясеня привязали к противоположному дереву и оставили ожидать воли воеводы до утра.
– Что на тебя нашло? – поинтересовался Айас сплевывая кровь, стекавшую ко рту из неглубокой раны над бровью: лезвие прошло вскользь.
– Ума не приложу. Злоба и ярость накатили неведомо с чего.
– Видать четкерлер беснуются, не успел я их задобрить перед дорогой.
–
