на порывы ледяной мороси. Ясень, выехавший в одной рубахе, продрог до костей и только жар от разгоряченного крупа верного коня не давал окончательно и бесславно застыть в этом продуваемом всеми ветрами Низколесии. Насилу храбр выдержал последние версты, когда копыта еле переступающего животного проваливались сквозь подстывшую корочку в жирную и скользкую серую глину узенькой тропы, что очень замедляло продвижение вперед. Совсем стемнело, когда на фоне серого промозглого неба показались черные тупоносые верхушки сторожевых башен. Представляя, как он вскоре в тепле переведет дух, ясень ворвался через на удивление открытые ворота и осадил коня. Пустота округлого двора, окруженного высоким двурядным тыном, отозвалась глухим повторением его тревожных передвижений. Ни огонька, ни тепла. Ненастье вихрем носилось по бревенчатым постройкам, хлопало тяжелыми ставнями и скрипело створками. Липкий холодок пробежал по до костей продрогшей спине и протиснувшись глубже откликнулся сильными и частыми ударами в груди. «Что такое могло стрястись с дружиной?»
– Эй, есть кто живой? – крикнул молодец, разгоняя окружавший морок бодрым голосом.
– Чего вопишь? Мышей толеча пугаешь, – раздалось за спиной.
Ясень поворотился и увидел пожилого воина, вынырнувшего незнамо откуда.
– Куда же все подевались?
– А ты кто сам таков будешь? И кого тебе надобно?
– Я к вам на заставу прислан. Остальная дружина где?
– Где-то там, – открыто широко зевнув и неопределенно махнув рукой отвечал одинокий обитатель.
– Пошли, коли приехал. А то совсем дух испустишь. Это ж надо в зиму в одной рубахе мчаться. Коня вон там привяжи да накорми.
Занырнув в тепло стрельницы и поднявшись по гулкой лестнице на второй ярус, храбр обнаружил окошко, выходящее как раз на единственную дорогу. Стало быть, его заметили изначально.
– Так куда ж все остальные подевались?
– Ушли к племенам Низколесия на выручку.
– Как так на выручку, ежели мы от них оборону держим.
– Да не от них. Давно со старостами местными о перемирии сговорились, и они ни разу не порушили его за последние годы. А в конце весны вдруг в край ентот зима возвратилась, озера льдом покрыла, растения все загубила, зверье распужала. Людишкам деток кормить нечем стало. Вот наши дружинники и подрядились им помогать хоть какую-никакую добычу словить. А за одно и разведать, какими силами холод возвращен туда, где быть его не должно.
– И что ж, лето совсем не наступало?
– Нет. Я с весны солнышка не видал. Все едино эта слякоть, да легкий морозец изредка.
– Так наш воевода о том не ведает. Вам разве провиант не доставляют? Почему донесения не было? – дивился вновь прибывший, отпивая большой глоток горячего квасу.
– Провиант исправно привозят. У воеводы нашего и без того забот полон рот, чтоб еще о тутошних делах думать. Вот тебя прислал и ладно. Сами управляемся.
Старый воин завершил беседу, завернулся в блестящую белую шкуру волчью, подложил кулак под голову и задремал на широкой скамье.
«А какая от меня польза богатырская в хмурости этой?» – задумался Ясень, вспоминая как славно жилось на заставе на противоположном рубеже. «А может тут враг хитрее и сильнее окажется?» За этими мыслями молодец в сон провалился и не заметил, как поднялся старый дружинник, грудь выпрямил, глазами словно лезвиями голубыми сверкнул и оборотился в величественного белого волка с седыми подпалинами.
Поутру вернувшиеся измотанные и голодные дружинники дивились внезапному благополучному появлению Ясеня.
– Так ты в рубашке видать родился. Слыханное ли дело: сам Чур встречал его и потчевал.
– Как Чур? И во сне такое не снилось, – не верил сказанному храбр, полагая, что смеются над ним старшие дружинники. Да и с чего богу-оберегу заботу о нем, провинившемся и заслуженно наказанном, проявлять.
– Как знать: видать замерзнуть ты мог совсем без его защиты или захворать. А нам хворые тут ни к чему. Отоспался, в дозор собираться пора, туда где мы намедни на жилу ледяную наткнулись, но пройти за ее границу с первого раза не сумели, – разъяснял широкоплечий и темноволосый храбр, который за старшего тут был назначен. – Может смекнешь, что к чему, новую мыслишку подскажешь.
– Что за жила такая? – уцепился молодец за возможность увести разговор в другое русло, не вдаваться в подробности, как он очутился в этих краях дальних.
– Так сам узришь. Земля там и без того скудная, а тут трещинами пошла, потом разлом глубокий возник, а из него ледяные лучи вышли и растут потихоньку. Так вот вокруг ни души живой, даже мшица и та не летает, в глаза не лезет. Мы приблизиться не смогли, холодом пробивает нутро, руки, ноги немеют. Первым Яков пошел, махнул старшой на рыжего и вихрастого храбра, так и встал, как вкопанный. Насилу назад с места сдвинули.
– Интересные у вас тут дела творятся. Когда выходим?
– Так пора бы уже.
Глава 27
– Не обкрадывала я никого! И знать не знаю, как этот перстень у меня в сундуке оказался, – рыдая огрызалась человечка на роющихся в ее покоях вредных змеючек.
Ждали царевича, который примчался сразу, как только ему донесли об обнаружении пропажи. Его серо-зеленые глаза метали льдом, а гнев исказил приятные черты лица. Первое, что он увидел, это растрепанную жалкую девчонку с широкими влажными дорожками слез на бледных щеках, забившуюся поглубже в дальний угол за ложем. Напротив, три вужалки без стеснения переворачивали все добро, раскидывая во все стороны дорогие безвкусные наряды, янтарные бусы, жемчужные ожерелья, коралловые гребни. Когда из нижнего слоя резного сундука на пол полетела полотняная рубаха, Зарянка взвизгнула, выскочила из укрытия, схватила одежонку и прижала к груди, как самое дорогое сокровище на свете. В этот миг в мыслях молодого правителя что-то прояснилось, промелькнуло: «Да зачем ей бесхитростной реликвия, которой она даже воспользоваться не смогла бы?» Тем не менее безобразие не прекратил, а трясущуюся от обиды и отчаяния невесту повелел свести вниз в темницу и без его воли наверх не выпускать.
Содержание пленницы оказалось не таким строгим, как у наглого стяжателя Лексея, по деяниям которого продолжалась тайное следствие, не ограничили свободу передвижения по подземным этажам, только привыкшая к свежему воздуху и солнечному свету человечка вмиг сникла и потеряла интерес к окружающему. В навалившейся кручине, сидя на каменных ступеньках своего узилища, она то и дело мысленно обращалась к старшей сестрице: «Как там Ладушка без нее с хозяйством и бабушкой старенькой управляется?»
Покудова младшая сестра тосковала в неволе, старшая горевала по безвестно пропавшему мужу, которого не застал на заставе зять, наведавшийся на рубеж для испытания нового оборонного сооружения, метающего стрелы по дюжине зараз. Куда заслал воевода повинного Ясеня велено было родным не сказывать. Все глаза Лада выплакала, все нутро истерзала и слегла с сердечной болью на скамье дубовой посередь горницы, силы попусту растратив. Так бы и лежала горемычная век ни на чей зов не реагируя, бледная, словно мертвец, еже ли бы дитя махонькое в чреве не шевельнулось, раньше срока заявляя о своем существовании. «Что ж это я сотворяю? Ясень вернется, а нас нет. Чем он женушку свою попомнит? Тем что себя и дитя сгубила слабовольная. Холод на дворе наступил, а у меня изба не топлена, не прибрана. Не гоже так!». Медленно, на стену опершись поднялась молодая, ковыляя босыми ступнями по холодным половицам, подошла к окну, а там ветер бурую листву с деревьев срывает, по сырой земле гоняет, глиняными крынками, на заборе оставленными, бренчит. «Это сколь же я так пролежала, пробездельничала?»
В этот момент возле дома появилась сестра Ясеня, направляющаяся как раз больную проведать. Как увидела она в оконце силуэт, руками всплеснула, и вихрем скорым в избу ворвалась.
– Ожила, дурная ты наша! Это как же тебя угораздило подняться, ежели ты не емши и не пимши стоко дней провела? Давай садись, я тебя попотчую чем-нибудь, – словно птица над неоперившимся птенцом носилась гостья. – Холодная вся! Да живая ли ты, Ладушка? Или морок какой над тобой владеет?
– Жива, – хрипло пересохшими потрескавшимися губами ответила молодая, – и жить буду, коль есть ради кого.
– Вот и добро. Вот и славно.
Оклемавшись, Лада зарок дала, что будет ждать мужа своего разлюбезного в любой день, и на печи еда всегда готовая станет греться, на всякий случай, и порядок в избе наведет. А руки опускать да на судьбину свою горевать – навсегда забудет, матушку с батюшкой не подведет и нового ведуна для края их богатого, для деревень зажиточных, для людей добрых, народит и вырастит. А ежели сила ее к младенцу перейдет, так тому и бывать положено.
Народ диву стал даваться, как Лада преобразилась. Всегда здорова, весела и приветлива. Путников угостит, хворому пособит, старикам слово доброе молвит. А уж как дети с окрестных улиц ее полюбили за сказки да прибаутки по вечерам на завалинке сказываемые, так родители ихние родные завидовать стали. А каким теплом добрым дом и двор ее окружен к зиме оказался, что даже снег первый не лег как вокруг повсюду.
Так все было, до тех пор, пока в посад не привезли с конвоем врага пленного, с которым на заставе
