знания лишь портят таких, как Фыря, делая их из инструментов — собеседниками. А это было Найту ни к чему.
— Другие меня интересуют, — продолжил Найт, и его голос чуть изменился, стал чуть более резким, как нож, скользящий по точильному камню. — Дмитрий Бякин, Денис Терехов и Артём Стариков. Знаешь таких?
Фыря вытер губы рукавом и задумчиво прищурился, пытаясь извлечь из глубин своей памяти нужные имена.
— Бя-кин, Те-ре-хов, Ста-ри-ков... — повторил он по слогам, словно пробуя их на вкус. — Знаем-с, знаем. Мелкая сошка, но гонору, что у генералов. Толкуют всё про жизнь новую, про царя-батюшку нехорошие слова говорят. Вчерась одного такого под мостом остудили, так он до утра всё про равенство кричал.
Найт постучал кончиком пальца по столу, и этот тихий, размеренный стук прозвучал в маленьком кабинете, как удар сердца в мёртвой тишине.
— Собираются они, — Найт сделал паузу, словно давая словам отстояться, — в трактире на Кабинетской. Тот, что «Золотой якорь» называется. Помню я, тебе там частенько бывать случалось.
Фыря хмыкнул, в его глазах блеснул узнавание.
— О, «Золотой якорь»! Местечко знатное. Там и выпить, и... И поговорить есть с кем. Что же, значит, мне туда путь?
— Тебе туда путь, — подтвердил Найт. — Подольститься. Прислушаться. Всё запомнить. Каждое слово, каждый жест, каждое небрежно брошенное замечание. Ты должен стать ушами моими, Фыря, глазами моими.
— А насчёт оплаты, начальник? — голос Фыри, такой же хриплый, как скрип не смазанной телеги, всё же выдал нетерпение. Его глаза забегали, словно он уже видел перед собой горы ассигнаций. — Ведь дело-то тонкое. За просто так и ворона на забор не сядет.
Найт только улыбнулся. Улыбка его, как всегда, не несла тепла, а скорее напоминала о том, что улыбаться умеют и сытые волки.
— Будут, — сказал он, — если тот обойдётся без выдумок. Мне нужны были факты, Фыря, не басни. Ни слова лишнего. И не вздумай мне сказки рассказывать, как ты их «на чистую воду» вывел.
Он поднял палец, и его движение было медленным, почти кошачьим.
— А ежели ты решишь присочинить что-нибудь для красного словца... — Найт посмотрел прямо в мутные глаза Фыри, — ...то лучше сначала подумай, чем это кончится. Понял?
Взгляд Найта, хотя и оставался ровным, пронзал Фыря насквозь, словно бурав. На мгновение даже пропойца Фыря, не чующий страха перед клинком, ощутил холодок, пробежавший по спине. Он понял. Не стоило пытаться обвести этого американца вокруг пальца. Он был опасен, как змея, что прячется в траве, и его добродушный вид обманывал лишь тех, кто был глуп.
— Понял, начальник, — пробурчал Фыря, опуская взгляд. — Всё в точности. Слово в слово.
На лице у него при этом читались уже не мысли, а мечты — о водке, о бумажках, о тёплом углу в какой-нибудь ночлежке, где можно было бы забыться от вечной сырости и бедности. Сдаст всех, если надо будет. Прекрасно. Найт откинулся на спинку стула, довольный результатом. Ещё один винтик в его машине заработал. Он знал, что Фыря не подведёт. Не потому, что был предан, а потому, что слишком сильно боялся. И этот страх был лучшим залогом исполнения.
Фыря, стоявший перед Найтом, всё ещё мялся, пытаясь ухватить хоть ещё одно слово, намёк, который мог бы принести лишний рубль. В его мутных глазах читалась смесь жадности и смутного, почти бессознательного страха перед этим странным, тихим американцем.
— Так, значит, всё, начальничек? — просипел он, пытаясь придать голосу развязности. — Или есть ещё какие поручения? Я ведь могу и там, и сям... Слово замолвить. У меня, знаете ли, связи.
Найт поднял голову. Взгляд его был тих и неподвижен, словно стекло, за которым скрывается бездонная глубина.
— Продолжай своё дело, Фыря, — произнёс он. Голос его был мягок, почти ласков, словно он говорил с непослушным ребёнком. — Но помни, что я не терплю, когда провокаторы переигрывают.
От этих слов в комнате сразу стало холодно. Казалось, даже пыль в луче света, падающем из окна, замерла, не смея шелохнуться. Вся сивушная бравада Фыри мгновенно улетучилась, словно её и не бывало. Он сглотнул, сухой ком застрял в горле. Вдруг его кособокое лицо исказилось нелепым испугом, а шрамы на нём побледнели. Он почувствовал себя мышью, попавшей под пристальный взгляд кота.
Фыря выскочил, как мышь из-за печки, едва не задев дверной косяк. Кабинетное пространство, казалось, вытолкнуло его прочь, не желая мириться с его присутствием. Дверь за ним захлопнулась с лёгким скрипом, и в воздухе остались лишь запах дешёвого табака, едкой сивухи и какой-то липкий, осязаемый страх, который словно прилип к стенам и витал в воздухе.
Найт, оставшись один, глубоко вдохнул, будто проветривая помещение от неприятного запаха. Затем, неторопливо, словно выполняя привычный ритуал, взял со стола небольшую фотографию. Женщина на ней — медсестра из клиники Хастингса — смотрела спокойно и чуть строго. Чёткие линии лица, прямой взгляд, никаких лишних эмоций. Лиза Розелли. Американец взглянул на её лицо, на эти черты, которые не обещали ни капризов, ни излишних волнений, и подумал: надёжный человек. В его мире, мире теней и интриг, надёжность ценилась превыше всего. Он отложил фотографию, и тишина вновь опустилась в кабинет, нарушаемая лишь редким скрипом пера за стеной.
...666...
В это время Андрей Расолько, двадцатипятилетний фельетонист «Санкт-Петербургских ведомостей», шагал по Кабинетской улице к трактиру «Золотой якорь». Его сюртук, видавший, должно быть, не одну литературную баталию, был слегка потёрт на локтях, но глаза горели азартом — утро сулило новости, а новости для фельетониста были как воздух, без которого перо не могло дышать. Кабинетская улица, ещё сонная в этот час, принимала его в свои объятия, и каждый шаг Андрея был полон предвкушения.
Трактир «Золотой якорь», пропахший пивом, жареной рыбой и крепким табаком, был излюбленным местом его друзей — пишущей братии, вольных художников слова, что собиралась здесь за утренним кофе, чтобы перемыть кости политикам, посмеяться над городскими сплетнями и, конечно же, посетовать на низкие гонорары. Здесь, под скрип половиц и звон посуды, рождались самые едкие замечания и самые смелые идеи.
Расолько распахнул тяжёлую дубовую дверь, и его встретил привычный шум прокуренного зала: гомон голосов, звон кружек, кряхтение завсегдатаев. Воздух был плотным, как петербургский туман, пропитанным запахами вчерашних возлияний и сегодняшних надежд.
В прокуренном полумраке, сквозь клубы табачного дыма, Расолько сразу заметил, что за угловым столом, под мутным зеркалом, отражавшим лишь неясные очертания фигур, сидели его приятели. Они были неотъемлемой частью этого места, как старая мебель или пятна на стенах.
Илья Ковалёв, бородатый поэт, в черной бархатной куртке, теребил кончик пера и старался выглядеть либералом, будто сам редактор какой-нибудь местной, оппозиционной газеты. Он сидел, закинув ногу на ногу, с этаким артистическим видом, и потягивал кофе, словно это был божественный нектар.
Рядом с ним пристроился Григорий Шульц, тощий, словно фонарный столб, прозванный в кругу «Иноходцем» за свою неспешную, но упорную манеру изложения мыслей. Папироса дымилась в зубах, а лёгкое заикание лишь придавало его речи особую пикантность. Он что-то рассказывал, активно жестикулируя, и его тень на стене металась, словно призрак.
Третий, их общий знакомый, коренастый коротышка, похожий на чугунную тумбу в порту, носил потрепанную бархатную тужурку, которая, казалось, была ему велика на пару размеров. Его имени Расолько не знал, но знал его кличку — «Мопс». Он сидел, насупившись, и внимательно слушал Шульца, изредка кивая своей большой головой.
Андрей Расолько, отбросив тяжёлую трактирную дверь, шагнул в прокуренный зал. Густой, словно мясной бульон, воздух обволок его сразу, пропитав сюртук запахом пива, жареной рыбы и крепкого табака. Зал гудел голосами, как улей, но фельетонист, привыкший к этому шуму, сразу уловил знакомые интонации своих приятелей.
— Здорово, братцы! — крикнул Расолько, пробираясь между столами, за которыми сидели пропойцы и рабочие, обсуждая свои немудрёные дела.
Его заметили. Шульц, тощий, как жердь, с папиросой, болтающейся в углу рта, поднял голову и, глядя сверху вниз на Мопса, с запинкой спросил:
— Ну, что, М-м-мопс, откуда на этот раз яв-вился? Какое происшествие разнюхал?
Мопс, коренастый коротышка в потрёпанной бархатной тужурке, задрал свою большую, похожую на чугунную, голову и проворчал, выдыхая сизый дым:
— На пожаре был, Иноходец. Склад сгорел, дотла. Дым столбом стоял, знать бы, отчего. А ты-то где пропадал? Что-то давно не видать.
Шульц, теребя папиросу, ответил, растягивая слова, словно жвачку:
— Из с-с-суда только что. Там, братцы, дело было. Одному... Эх, ишь ты, к д-д-десяти годам приговорили. За что? За... А, неважно. За слова, видать.
Илья Ковалёв, бородатый поэт в чёрной бархатной куртке, словно не замечая разговора, поправил золотое пенсне на носу и, возведя глаза к закопчённому потолку, начал декламировать стих Блока, театрально растягивая слова:
— «За тёмной далью городской терялся белый лёд...»
— Опять Блок твой, Илюха! — перебил Мопс, морщась, будто проглотил лимон. — Что ты его всё тащишь, словно кота за хвост? У него, поди, от этой темноты городской уже мозги набекрень поехали! Вечно у него то лёд белый, то даль чёрная. Скоро сам в эту даль сгинет, как тот человек в полынье!
— Тфу ты, чёрт! — сплюнул Шульц, выпуская клуб дыма. — Блок, он, поди, для барышень из Института благородных девиц, что спят и видят себя утончёнными. А у нас тут жизнь, понимаешь? Голодная, злая, да с водкой вприкуску! Какая там «тьма городская»? Да и откуда у него этот «один горящий глаз»? Не иначе, с бодуна прозрел! Чудак на букву «М», ей-богу!
Илья, словно не слыша их колкостей, лишь слегка повёл плечом, будто отгоняя назойливых мух, и продолжал с напускным пафосом:
— «...Навстречу мне из темноты поднялся человек. Лицо скрывая от меня...»
Расолько, тем временем, осматривал зал. Его взгляд скользнул по привычным лицам и вдруг задержался. Чуть поодаль от их стола, ближе к стене, сидел незнакомец. Молодой, с выцветшим лицом и тёмным взглядом, в котором уживались настороженность и упрямая сосредоточенность. Он сидел тихо, почти незаметно, словно не желая привлекать к себе внимания.
Илья, прервав свой стих на полуслове, раздражённо махнул рукой в сторону незнакомца, будто тот был досадной помехой его поэтическому порыву.
— А это кто такой? — спросил Расолько, кивая головой.
— А-а, это... — протянул Илья, кривясь, — это студиозус, Дмитрий Бякин. Явился тут, как из-под земли, и всё норовит слушать, чего мы тут болтаем. Наверное, свой стишок сочиняет, про то, как «лазурный сон небес» опрокинулся в грязную воду.
Расолько пригляделся. Волосы у парня были аккуратно зачёсаны, что для студента было редкостью, а взгляд — слишком уверенный, даже дерзкий, для человека, только что вошедшего в круг столь именитых литераторов. Сидел он смирно, почти неподвижно, словно только что застегнул все пуговицы на мундире и ждал команды. Фельетонист внутренне усмехнулся: этот Бякин не походил на обычного, забитого студента. В нём чувствовалась какая-то внутренняя
