эти... Как это? Стихи...
Мур: Отвечайте им, что не пишет больше. Нет у нее вдохновения. Ни на стихи, ни на прозу. Молчит она. И я молчу.
Бродельщиков: Ладно, так и скажу, пацан. Иди, выпарывай свою застежку.
(Появляется Марина с нитками.)
Бродельщиков: Ну вот и ладно, ну вот и хорошо... (внимательно рассматривает нитки). Хорошие ниточки, заграничные, сразу видно. Идите на кухню, Марина Ивановна, там вас старуха моя рыбкой одарит...
Мур: Ну ж и одарит! C`est drole!
Бродельщиков: Молчи, пацан! Дролю какую-то вспомнил... О чем речь, не пойму... Не нравится - сам лови!
(Уходит с Мариной. Мур остается один.)
Мур: Попали мы с матерью в эту Елабугу, как в петлю. Добром это не кончится... Западня! Западня!! Все следят, все доносят... Пойду к Сикорским...
Сцена вторая.
Деревянный дом, в котором снимает комнату писательница Татьяна Сергеевна Сикорская. Мур и Вадим Сикорский, сын Татьяны Сергеевны, во дворе, у калитки.
Вадим: Ты работу искал? Выходит?
Мур: Куда там! Всюду был: в мастерских, в универмаге местном, в сберкассе, на почте... Нигде - никаких мест! Как сговорились все - меня не брать!
Вадим: Это совпадение. Мест в городе и вправду мало.
Мур: Может, и совпадение, а, может, и нарочно... Мать вот тоже никуда не берут... Ну ничего, если переедем в Чистополь, устроюсь учеником токаря. Туда военные заводы эвакуируют. Сразу три завода, говорят...
Вадим: Пойдем к нам, тебя мама покормит.
Мур: Да я сыт, Димка, не стоит. Мать нитки для вязанья, парижские, за рыбу продала.
Вадим: И много рыбы дали?
Мур: Хозяева наши - жмоты, они много не дадут. Так, пару окуньков. Жаль нитки - хорошие были, таких здесь не найдешь...
Вадим: Пошли сами рыбу ловить...
Мур: А удочки у тебя есть?
Вадим: У наших хозяев одолжу.
Мур: А если не дадут?
Вадим: Тогда утащу, на время, а потом верну.
Мур: Смотри, в воровстве обвинят. Я бы сам у Бродельщиковых удочки стащил, да меня мать пугает, что они в милицию заявят. А нам сейчас светиться никак нельзя... Сам знаешь, мы - под надзором.
Вадим: Об отце и Але нет известий?
Мур: Все по-прежнему. Идет следствие. Хотя что там идет - стоит... Там же все заранее решили! Я раньше на Мульку Гуревича надеялся, Алиного друга, он в органах работает, он мог бы помочь... Но Мулька ничего сделать не может. За отцом парижский след тянется.
Вадим: Какой такой след?
Мур: Я здесь говорить не могу, в чужом доме. Всюду глаза да уши. Вот пойдем одни погулять куда-нибудь, я тебе расскажу.
Вадим: Ну, пошли на Чертово городище? Или, хочешь, совсем не рассказывай, если не доверяешь.
Мур: Я тебе верю, Димка, ты - свой. Был у меня один верный друг - еще по Парижу - тоже Димкой звали. Сеземан. Где он сейчас, не знаю...
Из дома выходит Татьяна Сергеевна Сикорская.
Сикорская: Здравствуй, Георгий! Как мама?
Мур: Плохо мама. Всего боится. Да еще Бродельщиковы эти все время ее допекают.
Сикорская: Ей надо уехать, в Чистополь. Я уже говорила... Там литературная общественность, эвакуированные писатели, почти весь Союз... Туда скоро приедет Пастернак... И Тарковский... Ей там помогут. Там можно укрыться - среди людей. А здесь она одна, как перст.
Мур: Я говорил ей, она скоро поедет в Чистополь, на проверку. Если сможет найти там работу и комнату, мы переедем. Я только на это и надеюсь. Здесь - дыра, западня, этап! Пригнали нас сюда, как по этапу!
Сикорская (осторожно): Это не этап, это эвакуация...
Мур: Один черт...
Сикорская: И все-таки нужно бороться... За жизнь!
Мур: Мать сломлена, она не может больше бороться...
Вадим: Мама, не мучь Георгия вопросами! Видишь, ему тяжело тебе отвечать. Мур, пошли на Чертово городище. Георгинов нарвем для Марины Ивановны. Может, ей от цветов полегчает.
Сикорская: Идите, мальчики. Мариночка Ивановна цветы любит... Посмотрит на них - и улыбнется... (Уходит в дом).
Сцена третья.
Старинная башня под названием ′Чертово городище′. Древнее Кремля. Кама, закат. Вадим и Мур сидят на холме над Камой. Внизу - паром с отбывающими на фронт красноармейцами - в одну сторону, с эвакуированными - в другую, рыдания женщин, люди, толчея, страх, надежда...
Мур (смотрит на Каму, на паромы): А помнишь, как мы на этом ветхом пароходишке сюда плыли? Вонь, грязь, духота...
Вадим: Какие-то важные партийные работники позанимали все каюты, а мы - как селедки в бочке... И воровство кругом... Отвернешься на минуту, а багажа и нет...
Мур: Ловко мы с тобой багаж стерегли: ночь кругом, чернота, а мы на палубе, не спим, как дозорные...
Вадим: Что б твоя мать сейчас продавала, если бы мы багаж проворонили?
Мур: И верно... На французскую шерсть и серебряные ложки много бы охотников нашлось...
Вадим: А ты еще заснул в самый важный момент, когда я отошел на минутку. Моя мать тебя разбудила! А Марина Ивановна днем все сидела, сгорбившись, на тюках. Такая несчастная, потерянная... Мне ее очень жалко было...
Мур: Говорил я матери, не надо уезжать из Москвы! Не послушалась... Немецких бомб испугалась... А, может, ей велели уехать. Приказали.
Вадим: Кто?
Мур: Известно, кто НКВД. Пригнали нас сюда, как по этапу. Нам с матерью в Чистополе сойти не разрешили.
Вадим: И нам. Только Елабуга. Распределили нас сюда...
Мур: Значит, мы ссыльные.
Вадим: Нет, эвакуированные.
Мур: Эвакуированные - это там, в Чистополе, где советские писатели с семьями, а мы, в Елабуге, люди - второго сорта. Потому я тебя и не опасаюсь. Чего бояться товарища по несчастью? А где твой отец?
Вадим: В Москве остался. Мать к нему поехать хочет. Если позволят. И сюда его потом привезти. А твой? Что он такого сделал?
Мур: Сам толком не знаю. Раньше думал, что отец - герой, разведчик, советской власти служит. Правда, в Гражданскую войну он воевал не в Красной, а в Белой армии. А потом...
Вадим: Что потом?
Мур: А ты меня не выдашь? За нами с матерью все следят. Мы даже между собой по-русски не говорим почти. Только по-французски. Старуха Бродельщикова на мать злится: ′Мол, не хочешь ты с нами, с простыми людьми, знаться и на человеческом языке говорить...′. А о чем с ней говорить? Сразу в НКВД доносить побежит. Вот мать сидит с ней на крыльце и молча курит. А та злится...
Вадим: Я говорил: не хочешь - не рассказывай... Я - не следователь, выпытывать не буду.
Мур: Если все время молчать и всех бояться - с ума сойдешь. Я матери твоей сначала не верил. Думал, раз она известный советский поэт-песенник и в песнях своих всю эту жизнь хвалит, значит, мы с Мариной Ивановной для нее - враги...
Вадим: Мама - просто осторожная. Но она - не стукачка. И я - не стукач.
Мур: Я вам верю. И Марина Ивановна вам верит. Потому и рассказываю тебе про отца. Отец из Парижа уезжал все время куда-то - в Испании был...
Вадим: Ого! За республиканцев воевал? Молодец!
Мур: Вот и я так думал... Только люди в Париже пропадать стали. Бывшие друзья отца, с которыми он в Белой армии служил. Агенты НКВД людей прямо на улице хватали и возвращали в Союз. Насильно.
Вадим: Ну и что такого? Они же - враги...
Мур: Они - люди... И не хотели в Союз. Гражданская война давно закончилась. Пусть бы каждый жил, где живется.
Вадим: А отец твой тут при чем?
Мур: Все вокруг считали, что отец причастен к похищениям. Ну, тех людей, которых на улице хватали... Что он работает на НКВД. Да он и не скрывал, он этим гордился... Говорил, что искупает свою вину перед советской властью.
