Только нас в Париже русские эмигранты начали обходить стороной, словно зачумленных. Отца считали предателем. Мать плакала... Она говорила, что отец - честный человек, но его доверие могло быть обмануто. Отец многих бывших белых офицеров и просто эмигрантов уговорил на родину вернуться.
Вадим: Так может хорошо, что они вернулись на родину...
Мур: Хорошо-то хорошо, только где они все? Мы сначала на даче жили, в Болшеве, так на этой дачке паршивой всех арестовали... Соседей наших, друзей отца, Алю, сестру мою, Алиных подруг, самого отца... За что? Я раньше думал, отец идее служит. В Союз, на родину с ним рвался. А тут такое творится... Выходит, он людей из Франции сманивал - на гибель! А потом и сам - пропал. И нас за собой потянул...Угробят, видно, моего отца скоро. И сестру не пожалеют.
Вадим: Но ведь он все равно бывший белый офицер! Меня в школе учили, что в Белой армии воевали враги советского народа.
Мур: А еще чему тебя в школе учили? Что у вас здесь хорошо живется? Я раньше думал, что во Франции плохо. А теперь каждый день знаешь, что вспоминаю?
Вадим: Что?
Мур: Как парижское метро пахнет. Ну не смейся! Странный у него такой запах... Резины и фиалок! Одновременно, понимаешь! Снится мне этот запах и улицы, и метро, и люди веселые, не то что у вас...
Вадим: Сейчас в Париже - немцы.
Мур: Это не важно. Это пройдет. Франция еще будет свободной... Только я туда едва ли вернусь...
Вадим: Ты же - русский!
Мур: Это я во Франции думал, что я - русский. А сейчас понимаю, что француз! И пробор мой на голове, и ботинки, которые я до блеска начищаю, чтобы не опуститься, все это - французское! И чистота, и красота, и все, что я люблю - французское!
Вадим: А книги? А стихи? Марины Ивановны стихи?
Мур: Стихи - русские. И потому - я здесь, а не там. Родители за меня решили. Отец нас в грязную историю втянул, а мать решила собой за отца пожертвовать. Вот мы и здесь...Мать думает, это и благородно, и героически - собой пожертвовать! Но я-то жить хочу! И знаешь, что самое-то страшное! Что мать собой не за любовь к отцу пожертвовать хочет, а за жалость! Жалеет она его, а не любит...
Вадим: Ну ты же читал Достоевского... Помнишь, как в ′Идиоте′ Рогожин говорит князю Мышкину: ′Что это за жалость, которая посильнее моей любви будет?!′.
Мур: Знаешь, как во Франции про такие вещи говорят?
Вадим: Как?
Мур (иронически): Русские моменты! Жертвовать собой нужно только из-за любви, а не из-за жалости! Отца, если хочешь знать, эта материна жалость всегда унижала. Он всё хотел перед матерью героем показаться... Хотел стать героем, а стал - предателем. Своих же бывших друзей на верную смерть отправлял.
Вадим: Ты думаешь, белые за правду воевали?
Мур: Трудно сказать. Но почти все, кого я видел, из бывших белых офицеров, - очень достойные люди. И Россию они любят, и тоскуют по ней... И отец тосковал.
Вадим: Значит, вы с Мариной Ивановной и вправду - белогвардейцы...
Мур (резко): Ну и что? Пойдешь на меня доносить?
Вадим: Я друзей не предаю. И тоже о многом задумываюсь. Среди маминых знакомых многих арестовали. Но мы таких вещей, как ты, вслух не говорим. Боимся.
Мур: А я - француз. И не боюсь. Нет во мне этого вашего русского рабства!
Вадим (оскорбленно): Это не рабство! И рабство - не русское!
Мур: А что? Осторожность? Какая? Советская?
Вадим: Наверное...
Мур: Вот видишь! Ты и сам говоришь как белогвардеец!
Вадим: Ладно, пойдем георгины для Марины Ивановны рвать...
Мур: А давай лучше сначала к Чертову Городищу сходим! Ребята местные рассказывали, что это древняя башня. Колдовская. А мать говорит, что она - древнее Кремля.
Вадим: А я слыхал, что страшная это башня и ходить туда не стоит. Старики здесь говорят, что ее черт построил.
Мур: Может, и так. Только в ней будущее узнать можно. Когда зайдешь туда - так и привидится.
Вадим: А зачем тебе свое будущее знать?
Мур: А вдруг увижу, что во Францию вернусь когда-нибудь, а не сдохну в Елабуге этой проклятой?
Вадим: Если веришь - вернешься обязательно...
Мур: Это сказка. Так не бывает. А бывает так: нас с тобой скоро призовут в армию, отправят на фронт, тут и сказке нашей конец. А все равно лучше на фронт, чем в тюрьму!
Вадим: В Советском Союзе детей не сажают.
Мур: Мне скоро шестнадцать будет. Уже сажать можно. Так лучше на фронт... Мать жалко... Она совсем одна останется.
Вадим: Ладно, пошли в твою Чертову башню. Любопытно, что нам привидится, если ноги на развалинах не переломаем...
Мур и Вадим идут к руинам древней башни на Чертовом городище. У самой башни Мур вдруг замирает на месте, потрясенный.
Мур: Мама!!! Стой, Вадим, не ходи дальше!
Вадим: Георгий! Что такое?
Мур: Я мать увидел...
Вадим: Как? Сейчас? Что она делала?
Мур: Она висела... В петле... Мертвая... Лицо в кровоподтеках... Страшно мне, пойдем отсюда... В церковь какую-нибудь пойдем... Есть же в этом городишке церкви...
Вадим: Все разрушенные. В Гражданскую войну здесь, в Спасском соборе, всех священников расстреляли...
Мур: Кто расстрелял?
Вадим: Красные...
Мур: А ты говоришь, что красные - герои...
Вадим: Ничего я не говорю! Жаль мне священников и собор жаль...
Мур: Пошли в Покровский собор. Он прямо около нас.
Вадим: Там же одни руины...
Мур: Пошли к руинам. Мать туда ходит.
Вадим: Погоди, мы же хотели георгинов нарвать для Марины Ивановны. Половину - ей, половину - в церковь отнесем.
Мур: Правильно... В церковь лучше с цветами. Богу в дар... Чтобы помог...
(Уходят).
Сцена третья.
Марина и Бродельщикова сидят на крыльце дома, молча. Марина курит самосад. Бродельщикова выжидающе смотрит на нее. Марина ушла глубоко в себя, вдруг, тихо говорит...
Марина: Сережа!
Анастасия Ивановна: Это кого вы зовете, Марина Ивановна? Сергеем вроде мужа вашего кличут. Интересуюсь: его зовете - или кого другого?
Марина: Давайте помолчим, Анастасия Ивановна. Подумаем. Каждая - о своем.
Анастасия Ивановна: Ну не хотите говорить с простыми людьми, так и молчите себе, как рыба...
Некоторое время сидит рядом с Мариной, обе молчат. Анастасия Ивановна сердито уходит в дом.
Марина подходит к калитке, тихо зовет: Сережа ...
Ретроспекция.
Коктебель. Дом Волошина. Лето 1911 года. Вечер. Закат. На террасе, за длинным дощатым столом, Макс Волошин и Пра (Елена Оттобальдовна Волошина, мать Макса), пьют чай. Пра - в длинной кофте-казакине, сшитом из крымских татарских полотенец, и в широких шароварах, темно-синих, внизу заправленных в оранжево-кирпичные ботфорты с отворотами. У Пра - твердо сдвинутые брови и плотно сжатые губы, вид властный и решительный. На шее - серебряный свисток. Макс в коричнево-лиловой хламиде, доходящей до щиколоток, подпоясан толстым шнуром. На ногах - чувяки. Его густые, плавно-волнистые волосы перевязаны жгутом из трав. Вид - непреклонно-мягкий, скорее женственный.
Пра (сердито): Марина женится на Сереже Эфроне... На этом чахоточном недоросле! Юноша бледный со взором горящим! Таким, как он, надобна не жена, а нянька!
Макс (осторожно): Прости, мама, только Марина не ′женится′, а выходит замуж...
Пра (резко): Не учи меня, Макс! Именно что женится... Мужской дух в ней, в Марине, а Сергей этот - барышня, институтка. Только представляет из себя! Героем хочет казаться, а не выходит!
Макс: Марину не переубедишь. Вчера днем они пришли с моря. Она сказала: ′Я загадала, что тот, кто найдет мне на берегу сердолик, будет моим мужем. А нашел Эфрон′. Теперь Марина собирается за
