царица,
Насмешливый твой клинок,
И всe, что мне - только снится,
Ты будешь иметь у ног.
Всe будет тебе покорно,
И все при тебе - тихи.
Ты будешь, как я - бесспорно -
И лучше писать стихи...
Но будешь ли ты - кто знает -
Смертельно виски сжимать,
Как их вот сейчас сжимает
Твоя молодая мать.
Как бы мне хотелось потеряться в этом волшебном мире поэзии... Прости меня... (исчезает).
Сцена шестая.
Появляется Арсений Тарковский, последняя любовь Марины.
Тарковский: Я относился к тебе, Марина, как вассал к сюзерену. Словно ты богиня, сошедшая на землю. Богиня поэзии.
Марина: А я хотела, чтобы ты видел во мне женщину. Любящую женщину.
Тарковский: И только?
Марина: А разве этого мало?
Тарковский: Конечно, мало. Признайся, Марина, тебе было больно рождаться в мир?
Марина: Но я ведь родилась... Ради любви и творчества.
Тарковский: Но тебе больно жить. Я чувствую. Я сразу это почувствовал. С нашей первой встречи. Ты - ужасно несчастная. И я не знаю, как тебе помочь.
Марина: А ты и не помогай. Ты просто люби.
Тарковский: Я женат, Марина. И я не могу бросить Тоню, как ты - Сергея. Мы слишком поздно встретились. В этой жизни.
Марина: Ничего, встретимся в другой... Если повезет... Если Господь позволит нам родиться в одну эпоху. Не такую жестокую, как эта.
Тарковский: Марина, я скоро буду в Чистополе, совсем близко от тебя. Мне опять отказали в просьбе направить меня на фронт... Меня посылают из Москвы в обратном направлении... В эвакуацию, в Чистополь! Но я отчасти даже рад - ведь я приближаюсь к тебе. Ты только дождись. Я приеду!
Марина: Прочитай мне свое стихотворение. То, которое ты посвятил мне. Мне редко посвящали стихи, не то что Ахматовой. Только Осип Мандельштам... Когда-то давно... После Коктебеля...
Тарковский: Я исправлю эту ошибку.
Все наяву связалось - воздух самый
Вокруг тебя до самых звезд твоих,
И поясок, и каждый шаг упрямый
Упругий шаг, и угловатый стих.
Ты, не отпущенная на поруки,
Вольна гореть и расточать вольна,
Подумай только: не было разлуки,
Смыкаются, как воды, времена.
На радость - руку, на печаль, на годы!
Смеженных крыл не размыкай опять:
Тебе подвластны гибельные воды,
Не надо снова их разъединять.
(Целует ее и уходит).
(Марина приходит в себя, возвращается в реальный мир, снова садится на крыльцо.
На крыльце дома появляется старик Бродельщиков.)
Бродельщиков: Чудная вы, Марина Ивановна! Сама с собой разговариваете, бормочете что-то, будто не в себе, помешанная, одно слово...
Марина, отрешенно: Я была сейчас где-то очень далеко...
Бродельщиков: Вы от калитки не отходили, я видел! И никого с вами не было.
Марина: Следите?
Бродельщиков: Нет, это я так, по-отечески, присматриваю...
Марина: Уйдите, ради Бога! Дайте хоть немного побыть одной! Вы и так у вас в этой комнатушке, за перегородкой, всегда под надзором...
Бродельщиков: Я-то отойду, а вдруг вы пойдете да в Каму броситесь?
Марина: С обрыва? Как Катерина в ′Грозе′, у Островского? Красивая смерть...
Бродельщиков: Не знаю, я про какую такую грозу вы говорите. Островского я знаю. Николая. ′Как закалялась сталь′. Хорошая книга, душевная. Не читал, правда. Но знающие товарищи рассказывали.
Марина: Я не про того Островского, я про ′Грозу′.
Бродельщиков: Видать вы, Марина Ивановна, и впрямь рассудком подвинулись - заговариваетесь... Это все от думания, от образованности - один вред от этих напастей! Пойдите, прилягте...
Марина: Я пойду работу поищу.
Бродельщиков: Ну идите, ноги сбивайте... Нет, чтобы посидеть в приятной компании! Сами ж знаете - вам везде отказ!
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ.
Сцена первая.
Безликий, унылый кабинет елабужского городского отдела НКВД на Набережной улице. За письменным столом, на котором видна недопитая бутылка водки и разложенная на газете закуска - начальник управления и его заместитель - лейтенант госбезопасности Петров. Вечер. Багровый закат в окне.
Начальник: Что же ты все молчишь, товарищ Петров? Полтора года вместе прослужили, честно прослужили на страже социалистической законности, отмечу! А из тебя, иначе, как по службе, лишнего слова не вытянешь! Вот ты и на фронт уходишь - а все так же молчишь!
Петров (допивет стакан): Слова в наше время - пустое и лживое дело, старлей.
Начальник: Это как же понимать прикажете, товарищ лейтенант госбезопасности? Как могут быть слова большевика, чекиста... Подожди, как это ты только что выразился?
Петров (зло смеется): Блокнот и карандаш в левом ящике! Только не старайся, поздно уже. Мне завтра с первым пароходом... Согласно предписанию! Думаю, недели через две на фронте буду. Каково там сейчас - сам знаешь... Немецкая пуля по-любому вперед твоего рапорта успеет!
Начальник: Постой, не кипятись! Я же к тебе по-товарищески, как коммунист к коммунисту. Мы же с тобой вместе работаем, весь город, пожалуй, на нас двоих. Мне, может быть, душу твою узнать хочется. А то так и не разберешь толком, что ты за человек такой, Петров. Нам, чекистам, друг от друга секретов иметь не полагается, так еще с истоков заведено, от товарища Дзержинского! Так, что ты там про лживые слова говорил, а? (подливает Петрову водки)
Петров (пьет залпом): А, черт с тобой! Слова, старлей, сейчас самая обманная и пустая штука. Потому, что никто не говорит того, что думает - ни народ, ни партия, ни мы с тобой. И самая дорогая штука притом - иные жизнью за них расплачиваются, а другие - кто червонцем, кто пятнашкой, а кто и на двадцать пять...
Начальник: Так-так, товарищ Петров, значит, полагаешь, что мы с тобой врагов народа исключительно за слова винтим? Хотя да, почему нет! Слово, особенно печатное, зачастую бывает пострашнее любого контрреволюционного заговора. Потому, что заговор охватывает ограниченную законспирированную группу врагов, а, слово, то есть хитро задуманная пропаганда, способно распространяться в массах, словно эпидемия... Как в нашем случае, с этой эвакуированной! Писательницей, что ли...
Петров: Поясни.
Начальник: Зачем тебе? Все равно убываешь завтра.
Петров: Привык быть в курсе текущих дел в городе. Да не жмись, старлей, я все равно теперь у тебя заслуги перебить не смогу. Рассказывай давай!
Начальник: Списки эвакуированных из Москвы, дата прибытия к нам - восемнадцатого сего месяца - смотрел?
Петров: Да, и чего?
Начальник: Так вот, получена служебная записка, сам знаешь откуда, относительно гражданки Цветаевой, Марины Ивановны, с сыном Эфроном Георгием Сергеевичем.
Петров (слегка оживляясь): Знаю, Марина Цветаева, поэтесса. В тридцать девятом вернулась в СССР из белоэмиграции. Супруг ее проходил по линии Иностранного отдела НКВД, еще с тридцатых. Взяли его года два назад... Обычное дело для загранагентуры!
Начальник: Просто удивляюсь, Петров, глядя на тебя. Как ты все это в памяти держишь?
Петров: Работа такая... Так что там, в этой записке?
Начальник: Трудная, прямо скажу, записка. (выпивает свой стакан, морщится) Секретное предписание, Петров. Разработать эту
