гражданочку надо... Ума не приложу, как?
Петров: Разрабатывать - особого ума не надо. Народ здесь сплошь друг с другом знакомый, нам знакомый, все чужаки - на виду. Установи наблюдение, с квартирными хозяевами побеседуй, переписочку, опять же, почитай. Только зачем? Ничего важного гражданка Цветаева не знает, связей, интересующих органы, у нее нет.
Начальник: А тебе почем знать, товарищ Петров? Или, может быть, покрываем членов семьи врага народа?
Петров: В Москве, старлей, товарищи свой хлеб тоже не зря едят. Если б за этой Цветаевой или ее сыном что-нибудь числилось, их бы еще там арестовали. Как, кстати, взяли ее старшую дочь, Ариадну, тоже каким-то образом замазанную по линии Иноотдела. А сама Цветаева - чистая, поверь... (с внезапной злостью) Война идет, а тут как будто органам заняться нечем, кроме как с эвакуированными разбираться!
Начальник: Согласен. Только, товарищ лейтенант госбезопасности, обсуждать руководящую линию - не нашего ума дело. Мы - солдаты социалистической законности, и наш долг - выполнять приказ! А там - хоть трава не расти... Только приказ по этой Цветаевой какой-то... Необычный, что ли? Потому-то я и решил с тобой посоветоваться. Ты - умный, это даже товарищ старший майор мне доводил.
Петров (подхватывает): И на войну очень кстати ухожу! Я посоветую, а все заслуги - тебе, старлей!
Начальник (смеется): Я ж говорил - ты умный! Так слушай. Общий смысл предписания таков: Цветаева эта - крайне опасный элемент и нужно ее до крайности довести...
Петров: А конкретнее?
Начальник: Ну чтобы она сама... Ну, понимаешь... Чтобы она сама руки на себя наложила! Чтобы со стороны выглядело, что наши органы к этому никакого отношения не имеют.
Петров: Это что-то новенькое! Действительно, трудный приказ... Хорошо, что не мне его выполнять... Одного не пойму - к чему такая конспирация? Цветаева у нас в руках, арестовать - и дальше по накатанной! Война, что ли, на начальство влияет?
Начальник: Вот в этом-то и смысл, что война! Сообщается, что за границей эту Цветаеву хорошо знают... А кто теперь для нас заграница? Союзники! То-то и оно, товарищ Петров, что не надо нам теперь, чтобы вредный резонанс в связи с ее арестом вышел! Понимаешь, к чему я?
Петров: Понятнее некуда, старлей. То есть подстраховаться наверху решили, зачистить семью агента Сергея Эфрона. Как говорится, все концы в воду. А тут непредвиденная неприятность - война. И так как Марина Цветаева - поэтесса с мировым именем, а с союзниками нам теперь дружить надо - вот оно секретное задание елабужскому горотделу НКВД: сделайте, товарищи дорогие, так, чтобы гражданка Цветаева как бы сама себя убила.
Начальник: В самый корень смотришь, Петров. Я тут мозгой пошевелил, вот что у меня вышло. Слушай! Цветаева эта - дамочка старорежимной закваски, интеллигентка, стишата пописывала. Значит, почти точно - нервная она, хлипкая... Сам знаешь, интеллигенцию мы, как правило, на раз-два-три ломали! Следовательно: работы ей не давать - ни ей, ни сыну, никакой. Пайка - тоже. Жить будут - только у Бродельщиковых, эта сволочная семейка у меня на крючке, так что о каждом их шаге докладывать мне станут. В Чистополь попытается выехать - отказать. Предложить сотрудничать....
Петров: А последнее зачем?
Начальник: Чтоб совсем ее сломать! Предложу ей за писателями из эвакуированных следить и органам об их поведении и мыслях сообщать. Если откажется - пообещаю сына ее арестовать! Она за мальчишку боится, но сотрудничать с нами не пойдет, скажется дворянское воспитание! Ну и сунется от тоски в петлю, или в Каму бросится... Только бы получилось!
Петров: А если не получится?
Начальник: Тогда хуже... Тогда, так сказать, самому придется решать гражданку Цветаеву. Иначе мне не простят! Это трудновато будет... Лучше уж, чтоб сама!
Петров: Чего, старлей, испугался своими руками без суда и следствия женщину в петлю засовывать?
Начальник: Да не то! Технически сложновато самоубийство инсценировать, чтоб куча косяков не вылезла!
Петров: Как когда-то с поэтом Есениным, например...
Начальник: Ну, вроде того. Официальное заключение должно быть: ′Гражданка Цветаева, Марина Ивановна, такого-то года рождения и так далее, покончила жизнь самоубийством′! Слушай, Петров, подскажи - как лучше, петлей ее удавить, или, может быть, вены ей порезать?
Петров: Нет, старлей, здесь уж ты сам. И вот оно что. Пойду я. Собраться нужно. Пароход у меня завтра в семь тридцать. Война меня ждет. А ты сиди, допивай. Думай, как лучше... (встает, берет фуражку и выходит)
Сцена вторая.
Ранее утро следующего дня. Пустынная елабужская пристань. Петров в шинели, перетянутой портупеей с кобурой, с чемоданом. Вбегает Валя, его сестра, местная библиотекарша.
Валя: Сашенька, братик, дорогой мой! Да что же ты?! Как же это?! Почему ты раньше не сказал?
Петров: ′Сашенька, братик′... Вот как ты заговорила... А раньше? Стеснялась брата-чекиста, да?
Валя: Саша, что ты такое говоришь?! Как можно?! Я же все понимаю, вы ведь тоже с нашими врагами воюете, как солдаты...
Петров: Солдатом, Валюша, твой брат становится с сегодняшнего утра. Ненадолго, я полагаю, но лучше уж так.
Валя (плачет): Не говори так, Сашенька, слышишь! Я знаю, я верю, ты обязательно вернешься!
Петров: Это уж как получится, сестренка! А получится вряд ли... Страшная война идет, и мы пока что даже не начали ее выигрывать. А потому вытри слезы и слушай меня внимательно. Я вовсе не хотел тебе рассказывать, что ухожу, сама бы все узнала, поняла, и обошлось бы без этой грустной сцены на причале. Но у меня есть к тебе дело, Валюшка. Очень важное дело, которое касается только нас двоих и еще одного человека.
Валя (удивленно): Какого человека, Саша?
Петров: Ты же у нас библиотечный работник, должна писателей знать. Цветаева Марина Ивановна, известна тебе такая?
Валя: Ой, Сашенька, да конечно же, я ее знаю! Она у нас в городе эвакуированная. Мы с ней на развалинах Покровской церкви недавно столкнулись, она туда на фрески смотреть ходила! Я ее не сразу узнала, но потом мы разговорились, и она мне даже стихотворение свое прочитала... Про любовь... Красивое... Она к нам в библиотеку приходила работу искать, но ее не взяли. Нельзя. Анкета у нее плохая!
Петров: Так, Валюха, во-первых на развалины церкви больше не ходи! Донесут, сволочи... Моему же начальству и донесут, а защитить тебя теперь некому. А во-вторых... (осторожно оглядывается по сторонам и понижет голос) Сумеешь встретиться с этой Мариной Ивановной так, чтобы об этой встрече никто, кроме вас двоих не узнал?
Валя: Да! Наверное, да... Я знаю, где она любит прогуливаться над рекой. (встревоженно) А в чем дело, Саша? Марине Ивановне что-то угрожает?
Петров: Именно так. Валюша, все очень плохо, даже хуже, чем ты можешь предположить.
Валя (испуганно): Как?! Марину Ивановну собираются забрать? Но за что?
Петров: В том-то и дело, что забирать ее никто не собирается... Не расспрашивай меня, я не имею права говорить. Просто поверь: твоей Цветаевой угрожает очень большая беда. Поэтому пускай она любым способом и как можно скорее уезжает отсюда! И пацана своего увозит! Хоть в Чистополь... Хоть вообще в Казань... Главное - туда, где побольше людей, которые ее знают лично, побольше других эвакуированных из Москвы. Пускай поселится на квартире с кем-нибудь из своих хороших знакомых. Главное - пусть как можно больше находится на людях, на виду. Пусть пишет, пусть идет во все редакции, путь поступит в госпиталь ухаживать за ранеными...
Валя: Я поняла, Саша... Кажется, я поняла! (с ужасом) Марину Ивановну хотят похоронить в нашем Богом забытом...
Петров: Поняла - и молчи. И про Бога не надо! Во всяком случае - прилюдно. Запомни, сейчас я уйду, и тебе перестанет быть позволено многое, что сходило с рук раньше. В том числе - и Бог.
Валя: Сашенька, но ведь Бога нельзя позволить или не позволить! Он просто - ЕСТЬ!
Петров: Раз он есть - молись за его рабу Марину. И - исключительно про себя! А еще помни: на Бога надейся, а сама не плошай. Поэтому обязательно передай Цветаевой то, что я тебе сказал. Иначе случится большое зло, и мы, Валюша, понесем свою часть вины за него!
Валя (серьезно): Саша, я обязательно передам Марине Ивановне твое предостережение! И помогу ей всем, что в моих силах. Только... Можно тебя спросить?
Петров: Совсем как в детстве, помнишь: ′Можно я тебя спрошу, только ты не обижайся!′ Валяй, спрашивай.
Валя: Зачем ты все это делаешь для Марины Ивановны?
Петров: Ладно, не обижусь. Знаешь, мне кажется, что стихи, наверное, это единственные слова, которые не врут в наше время! Ну, если настоящие стихи, конечно... Цветаева, я слышал, именно такие пишет, хоть некоторые - идеологически нам
