него замуж.
Пра: А если бы сердолик нашел ты, что тогда? Она вышла бы за тебя?
Макс: Ты забываешь, мама, что у меня есть Марго. Я никак не могу составить партию Марине.
Пра: А зря. Может, как раз ты ей и пара, а не этот жалковатый Сергей Эфрон.
Макс: Мама, но я же женат! Женат на Марго Сабашниковой, если ты соизволила забыть!
Пра: Я слыхала, что твоя Марго открыто отдает предпочтение поэту Вячеславу Иванову. Разве не так?
Макс: Мама, не все так просто, как тебе кажется... У Марго к Вячеславу - духовная любовь. Эта любовь выше земных условностей!
Пра (жестко): В наше время сказали бы, что жена наставляет тебе рога, Макс. Хотя, конечно, я безнадежно устарела. Теперь появились новые туманные слова для обозначения самых обычных вещей. Однако же, зачем все так усложнять?
Макс: Мама, не надо об этом. Давай лучше о Марине.
Пра: А что, Марина? Марину жалко. Сама, дурочка, в петлю лезет. Да, да, в петлю!
Макс (непроизвольно берясь рукой за шею): Отчего же в петлю, мама?
Пра: Так мне показалось, прости, Господи! (крестится). Обузу на себя берет, а муж должен быть опорой. К тому же, уж слишком они торопятся даже для вашей рано созревающей литературной молодежи: ей шестнадцать, ему - семнадцать!
Макс: Марина рассказывала, что у ее матери, еще до Ивана Владимировича, до замужества, был возлюбленный с инициалами С.Э. Больше о нем ничего неизвестно. Вот, Марина и решила, что у нее тоже будет С.Э. - Сергей Эфрон.
Пра: Сказки в голове у этой особы, а ведь уже не девочка! Разве так пристало выходить замуж барышне из известной и почтенной семьи? Ведь мать-то ее вышла не за таинственного С.Э., которого, возможно, никогда и не было, а за профессора Цветаева! А что если Сережа сердоликовую бусу у татарина на берегу купил, а потом Марине и подсунул: ′Вот смотри, что я нашел!′. Если обманул ее?
Макс: Этого мы уже не узнаем.
Пра: Тогда нужно предупредить профессора Цветаева. Сколько лет твержу тебе, что все важнейшие шаги в жизни надобно совершать с ведома и одобрения родителей, людей, наделенных...
Макс (обрывает ее): Но мама, Марина все равно не послушается! Она упрямая. Все равно выйдет замуж за Сережу.
Пра: А я говорю: женится она на нем, именно женится! Вот, изволь полюбоваться - наши скороспелые влюбленные возвращаются с моря...
Марина и Сергей, держась за руки, входят во двор дома Волошина, поднимаются на террасу.
Марина (радостно): Елена Оттобальдовна, Макс! Мы с Сережей скоро поженимся!
Пра (иронично): Не иначе, ты сделала ему предложение - и он не отказал...
Сергей (мгновенно вспыхивая): Как вы смеете так говорить обо мне! Я не потерплю издевательств даже от дамы... Я сам сделал Мариночке предложение!!
Макс: Будет, Сережа, успокойся... Мама не так выразилась...
Сергей: Я знаю, Елена Оттобальдовна, вы недолюбливаете меня, но в данном случае...
Марина (вмешиваясь): В данном случае все решено окончательно и бесповоротно.
Пра: Когда решают окончательно и бесповоротно, всегда потом жалеют.
Сергей: Вы не смеете вмешиваться в наши дела!
Пра: Конечно, не смею, мальчик... Куда мне, старой и никчемной женщине, с вышедшим из употребления жизненным опытом...
Макс: Мама, Сережа, прошу вас! Хватит же ссориться! Давайте лучше пить чай ... Садитесь с нами (протягивает Марине чашку).
Марина: Садись, Сережа, все хорошо...
Пра, (в сторону, сердито): Лучше не бывает...
Макс: Поздравляю, Мариночка! Поздравляю, Сережа...
Марина и Сергей сидят, обнявшись. Пра, из-за самовара, недовольно смотрит на них. Волошин смущен. Кровавый закат над морем.
Сцена четвертая.
В мире воображения и памяти Марины Цветаевой снова появляется ее муж, Сергей Эфрон - такой, каким она видела его в Болшево, накануне ареста, в последние дни их совместной жизни.
Сергей: Теперь кончено! Меня приговорили к расстрелу, Мариночка. Ты еще этого не знаешь и лучше, чтобы не знала. Исчез - и все. Пропал без вести. Как на войне.
Марина: Я догадалась об этом, когда перестали принимать передачи. Но не хотела верить... Ни за что на свете... И сыну говорю, что мы еще встретимся.
Сергей: Вот это напрасно. Пусть мальчишка знает правду. Он должен быть сильным. Не таким, как я.
Марина: Разве ты не был сильным?
Сергей: А разве ты не знала? Ты же всегда относилась ко мне снисходительно и терпеливо, как к ребенку. И в то же время хотела видеть во мне героя. Потому что ты могла любить только героя. Вот я и рвался в герои, что было сил... Не хотел я твоей жалости! И я погубил и себя, и тебя, и наших детей...
Марина: Почему ты пошел работать на НКВД? В Париже все обходили меня стороной. Не здоровались. Все - бывшие офицеры Белой армии, их жены... Даже литераторы, собратья по цеху, начали чураться меня! Я была певцом Белого движения, а стала женой советского секретного агента...
Сергей: Платного агента. Добавь - платного агента. Не делай вид, что ты об этом не знала! Ведь мы так нуждались, а я приносил в наш дом деньги...
Марина: Деньги - самая грязная часть этой истории. И выходит, что я их тоже брала. Те деньги, которые ты отдавал в семью. Слава Богу, что нам с детьми доставалось немного. Слава Богу, что мы жили почти что в нищете. Я не хотела иметь ничего общего с твоей... С твоей грязной ′работой′!
Сергей: Тогда тебе нужно было уйти от меня. Но нет, ты ведь не ушла!
Марина: Я не могла. Я все-таки тебя любила!
Сергей: Не путай. Ты меня жалела, Марина!
Марина: Иногда мне кажется, что эта жалость - больше любви!
Сергей (презрительно): Глупости. Твоя вечная литературщина... Достоевщина... Так не бывает.
Марина: В любви все бывает.
Сергей: Это, конечно, очень поэтично, Мариночка, но твоя жалость всегда меня оскорбляла.
Марина: Тебе заплатили за похищение генерала Миллера? Как ты мог? Ты же вместе с ним воевал! Ты воевал за белых, как же ты потом предавал их?
Сергей: Не надо, Мариночка, с Миллером нас ничего не связывало! Я воевал на юге в Добровольческой армии, а он - на севере. И, чтобы быть до конца честным, я пошел в Добрармию исключительно ради тебя.
Марина: Ради меня?
Сергей: Чтобы ты могла создать себе миф. Красивую легенду.
′Я волосы гоню по ветру,
Я в ларчике храню погоны...′.
Знаешь, Мариночка, кто бы тебе подошел?
Марина: Кто?
Сергей: Поэт Гумилев! Красиво жил, красиво умер. Авантюрист, африканский охотник. Военный герой. Георгиевский кавалер. Расстрелян большевиками. И Дон Жуан, к тому же. Вы ведь были знакомы, верно?
Марина: Немного. Совсем немного. Короткое, ни к чему не обязывающее знакомство.
Сергей: Он так хвалил в печати твой первый сборник стихов! Но у этого Дон Жуана была другая Донна Анна - Ахматова. А жаль... Какой красивый был бы роман! Благоухающая легенда...
Марина: Ты все еще ревнуешь меня. Всегда ревновал.
Сергей: Конечно. Особенно, к Косте Родзевичу, старому доброму другу. Вот читал твою ′Поэму конца′ и завидовал Косте. Думал, его ты любишь, он для тебя - герой. А меня только жалеешь... Костя и завербовал меня в НКВД. Он говорил, что мы, бывшие белые офицеры, должны искупить свою вину перед родиной. И тогда нам позволят вернуться в Россию. Взять советский паспорт.
Марина: Вы оба говорили мне, что снимаетесь в кино по ночам. В массовке. А на самом деле...
Сергей: А на самом деле мы играли характерные роли! Не заглавные конечно... Мы шантажировали, вербовали, выслеживали, убивали (нервно смеется). Да, да, убивали! Всех, кого приказывали из Москвы. И не, как на войне, лицом к лицу, а в спину... Пулю в затылок! Я, правда, сам не нажимал на курок. Но я организовывал! А вот Родзевич рассказывал, что убивал часто. Он же - герой!... Но это я предупредил генерала Деникина о том, что его собираются похитить. Ради тебя,
