Georgia, sans-serif, Arial, Verdana, Tahoma]Варвара: Оля! И господин великий поэт, конечно, с ней! Вот шалая!
Гумилев: Откуда такая ирония, сударыня? Вам не нравится, что я здесь?
Варвара: Отчего же, нравится! Только вы совсем вскружили бедной Ольге голову, а что дальше будет?
Гумилев: Госпожа Мочалова сама выбирает, кому кружить ей голову! Да и я - не опереточный соблазнитель!
Ольга: Варя, Николай Степанович, прекратите, не ссорьтесь! Николай Степанович, я провожу вас до лазарета!
Гумилев: Не стоит трудиться, Оленька. Я сам найду дорогу. Прощайте!
Ольга: Почему прощайте? До свиданья...
Гумилев: Конечно же, до свиданья, Оленька! Даже если мне придется уехать немедленно - в лазарете вас будет ждать мое письмо.
Ольга: Письмо? Но почему?
Гумилев (тоном, не допускающим возражений): Потому что мне пришло предписание в Действующую армию.
Ольга: Мы еще успеем увидеться, непременно!
Гумилев: Даст Бог, Оленька. Даст Бог.
(Ольга провожает его до калитки. Варя иронически смотрит им вслед. Гумилев обнимает Ольгу на прощанье.)
Ольга (слегка отстраняясь под пристальным взглядом Варвары): До свиданья, Николай Степанович!
(Гумилев подчеркнуто официально целует ей руку и уходит)
Ольга: Варя! Ты почему такая злая? Со своим студентом поссорилась?
Варя (раздраженно): Аркадий уехал. И не сказал куда. Даже записки не оставил.
Ольга: Наверное, ему стало небезопасно оставаться здесь. Нельзя же безнаказанно устраивать митинги в лазаретах и предлагать солдатам дезертировать из армии!
Варя: Аркадий выполнял задание партии.
Ольга: Какой? Анархистов? Эсеров? Большевиков?
Варя: Не знаю точно. И знать не хочу.
Ольга: Подожди. Может быть, он еще вернется...
Варя (жестко): Не буду я никого ждать. Уехал - значит уехал. Бросил - значит бросил. И пусть не возвращается! Не велика птица! (Уходит в дом. Ольга грустно садится на ступеньки крыльца. Звуки рояля. Ночь.)
Сцена седьмая.
Полдень. Лазарет в Массандре, у дверей офицерской палаты.
Ольга разговаривает со старшей сестрой, немолодой, с усталым лицом и мужскими манерами.
Ольга: Здравствуйте! Мне хотелось бы увидеться с прапорщиком Гумилевым, Николаем Степановичем.
Сестра: Он выбыл, сударыня. Сегодня утром.
Ольга (не понимая): Простите, что?
Сестра: Завершил курс лечения и выбыл, согласно предписанию. Уехал.
Ольга (ошарашено и растерянно): Как? Так скоро? Куда?
Сестра (не скрывая раздражения): В Действующую армию, куда еще все они уезжают? Сударыня, мне недосуг. Много работы. Ступайте...
(Подавленная Ольга хочет уйти, сестра вдруг останавливает ее)
Сестра: Постойте! Вы - госпожа Мочалова, Ольга Алексеевна?
Ольга: Да, я.
Сестра: Николай Степанович оставил для вас письмо.
Ольга (сквозь слезы): И это все?
Сестра: Все, сударыня, ступайте.
(передает Ольге письмо)
Ольга: Благодарю вас. (Уходит, прижимая письмо к груди)
На улице, у входа в лазарет, раскрывает конверт. Оттуда выпадает фотография Гумилева с поэтом Городецким, на обороте - текст:
"Ольге Алексеевне Мочаловой. Помните вечер 7 июля 1916 года? Я не пишу прощайте, я твердо знаю, что мы встретимся. Когда и как, Бог весть, но, наверное, лучше, чем в этот раз. Если вздумаете когда-нибудь написать мне, пишите: Петроград, редакция "Аполлона". Разъезжая 8. Целую вашу руку. Здесь я с Городецким. Другой не оказалось".
Ольга читает эти слова вслух, сквозь слезы. Медленно идет по аллее парка. Садится на скамейку. Говорит сама себе, грустно: "Вот мы и не уплыли на ладье с белым парусом! Но ничего: он еще встретит Леру... А потом и меня, если Господь так судил". Сидит с фотокарточкой на коленях. К ней подходит поручик со шрамом, знакомый по сцене митинга в солдатском лазарете.
Поручик (весело): Здравствуйте, Ольга Алексеевна! Какая неожиданно приятная встреча! Николай Степанович все эти дни только о вас и говорил!
Ольга: Он уехал... На фронт...
Поручик: Что поделаешь, Ольга Алексеевна, война. Он, с его обостренным чувством чести, не мог иначе. Он тяготился своим вынужденным отпуском и, простите за откровенность, только ваше общество удерживало его здесь.
Ольга: Вы, верно, преувеличиваете. Иначе он хотя бы дождался меня сегодня, простился бы со мной...
Поручик: Не обижайтесь, Ольга Алексеевна. Сейчас тяжелые времена... Не берусь пророчить, но, кажется, впереди еще худшие. Это наложило свою печать на всех нас. Мы зачастую поступаем совсем иначе, чем было принято раньше. Как видно, Николай Степанович решил, что уйти именно так будет лучше.
Ольга (задумчиво и печально): Да, так будет лучше...
Поручик: Не переживайте, Ольга Алексеевна! Бог даст, увидитесь еще когда-нибудь с Николаем Степановичем!
Ольга (рассеянно): Как-нибудь, когда-нибудь. В этой жизни, а, может быть, и в другой...
Поручик: Голубушка, ну к чему такой фатализм? Вам-то в окопы не возвращаться!.. Вы молоды, хороши собой, перед вами - в любом случае -целая жизнь! Не понимаю вас!
Ольга: Я сама сейчас себя не понимаю... Прощайте!
(Уходит, прижимая фотокарточку к груди)
КОНЕЦ ВТОРОЙ СЕРИИ
ТРЕТЬЯ СЕРИЯ
Сцена первая.
Август 1916 года. Петроград. Артистическое кабаре "Привал комедиантов", основанное ресторатором Борисом Прониным после закрытия знаменитой "Бродячей собаки". За столиками - поэты, дамы и барышни богемного круга, художники, музыканты военные и штатские поклонники талантов. В центре зала, на почетном месте, Гумилев в военной форме и Анна Ахматова.
На эстраде молодая поэтесса Лариса Рейснер - тяжелая северная красота валькирии, уложенные короной пышные волосы, резкая манера держаться. Лариса дерзко, с вызовом читает свои стихи:
Боготворимый гунн
В порфире Мономаха.
Всепобеждающего страха
Исполненный чугун.
Противиться не смею;
Опять удар хлыста,
Опять - копыта на уста
Раздавленному змею!
Но, восстающий раб,
Сегодня я, Сальери,
Исчислю все твои потери,
Божественный арап.
Перечитаю снова
Эпический указ,
Тебя ссылавший на Кавказ
И в дебри Кишинева.
"Прочь, и назад не сметь!"
И конь восстал неистов.
На плахе декабристов...
Загрохотала Медь....
Петровские граниты,
Едва прикрыли торф -
И правит Бенкендорф,
Где правили хариты!
Голос из зала: Кто пустил сюда очередную рэ-во-лю-сьонерку?! Это вам не бабий митинг у булочной, господа!
Борис Пронин (вполголоса, одному из завсегдатаев кафе): Да-с, странная барышня... По-видимому, какая-нибудь эсерка или, хуже того - социал-демократка. А так любит стихи!
