не учил меня в постели – тут мы были равны!
Сначала я терпела его замечания. Я понимала, так нужно для дела. Я даже шутила, я говорила ему: «Есть, мой капитан!», и целовала его в губы. Он приходил в романтическое настроение и избавлял меня от лишней порции словаря или от урока хороших манер. Это он называл «отменой строевых занятий».
Но однажды я почувствовала, что выросла, и не нуждаюсь больше в уроках Раймона. Что мне больше не нужен мужчина-командир, мужчина-защитник. Тогда мне нужен был просто мужчина-любовник. После одной из самых ожесточенных ссор я ушла от Рпаймона к актеру Полю Мериссу. Сказать по правде, Поль и в подметки не годился Раймону, во всем, кроме постели. Но он, по крайней мере, не изводил меня замечаниями и лишь едко шутил, если я делала промах.
Жизнь текла между концертами и гастролями, работой и развлечениями… И ложем любви!
А потом к нам пришла война. В 1940 году итлеровская Германия напала на мою несчастную Францию. И все наши мужчины ушли на фронт, защищать эту проклятую линию Мажино, которую все почему-то считали неприступной. Ушел Раймон. Ушел и Поль Мерисс. И даже мой отец запросился снова воевать. Но его не взяли из-за возраста. Как же он злился, как бранил военное начальство!
А чертовы боши просто вломились к нам с черного хода, через Бельгию и Голландию. Англичане бежали, бросив нас на произвол судьбы - те еще союзнички! И немцы покатились по нашей земле, словно наводнение.
Мне не забыть черного дня, когда наша разгромленная и униженная армия оставляла Париж. Я помню, как уходили наши храбрые парни, которым эти мерзавцы-генералы даже не позволили умереть за свою столицу.
Тогда ко мне снова зашел Раймон. Он очень торопился, потому что боялся отстать от своей части. Он был зол, устал и несчастен. Я таяла от страсти, а он был холоден, как лед. Ведь он считал меня предательницей. И все-таки он любил меня. И я любила бы его долго-долго, если бы он не был таким властным или хотя бы произвел меня из новобранцев в капралы!
(Входит Раймон, в запыленном полевом обмундировании с нашивками капитана, со стальным шлемом у пояса)
Эдит (бросаясь к нему): Раймон, ты жив, ты пришел, как я счастлива!
Раймон: Здравствуй, Эдит. Не пришел, а только забежал на минутку. Я ухожу с армией!
Эдит: Ну почему ты не можешь остаться? (пытается его обнять)
Раймон (отталкивая ее): Уберите руки, мадемуазель! Мы отступаем на новые позиции и там опять примем бой, черт побери!
Эдит: Но почему ты не можешь просто меня обнять?
Раймон: Я не посягаю на чужих женщин. Расточайте ваши нежности Полю Мериссу. Если только он, бедолага, не валяется где-нибудь в поле с пулей в башке или не марширует с колонной военнопленных в Эльзас… Впрочем, надеюсь он все-таки жив и вернется к тебе. Милуйтесь, пташки мои!
Эдит: Ты до сих пор меня не простил, мой капитан? Зачем же ты пришел, если даже не позволяешь поцеловать твою небритую физиономию? Чтобы поиздеваться надо мной?
Раймон: Сказать тебе кое-что на прощанье.
Эдит: Я вся внимание, мой командир!
Раймон: Я оставляю тебя в надежных руках. Маргерит Моно – прекрасная женщина. И мадемуазель Бигар, твоя новая секретарша, станет тебе надежной опорой. Я слыхал, что ты снова встречаешься с Симоной. Ох уж эта рыба-прилипала, почуяла твои денежки! Оставь ее, слышишь!
Эдит: Я обещала не встречаться с Симоной, пока живу у тебя. Но теперь я живу в собственной квартире и сама собой распоряжаюсь.
Раймон: Гляди-ка, воробышек стал самостоятельным и не нуждается в защитниках?
Эдит: Я уже не воробышек!
Раймон (с улыбкой): А кто же?
Эдит: Я – певица, которую знает вся Франция.
Раймон: Такой тебя сделал я.
Эдит: Не забудь папу Лепле, Маргерит Моно и Господа Бога! Да и голосовые связки – мои собственные!
Раймон (устало): Ладно, не будем спорить. (Гладит ее по волосам, Эдит прижимается к нему). У меня к тебе одна просьба на прощанье.
Эдит: Какая, мой командир?
Раймон: Если эти проклятые боши все-таки возьмут нас за горло…
Эдит: Этого не может быть!
Раймон: Как знать, малышка, как знать… Солдаты будут стоять крепко, но среди генералов у нас столько ни на что не годных старых идиотов, а среди политиков – столько предателей, что они запросто могут отдать приказ о капитуляции…
Эдит: Этого не случится, мой командир!
Раймон: Если это все же случится, обещай мне почаще петь со сцены «Вымпел Легиона». Песню про наших храбрых французских солдат, которые никогда не сдаются и, когда падает ротный вымпел, кровью рисуют новый на солдатской рубахе!
Эдит (прижимаясь к нему): Обещаю. Я очень люблю эту песню. Ведь ее слова написал ты, а музыку – Маргерит.
Раймон: Помни, Эдит, теперь ты – голос сражающейся Франции! Это высокая честь!
Эдит: Ты будешь писать мне, Раймон?
Раймон: Откуда? Из могилы, из плена или из партизанского отряда? И потом, я не пишу чужим женщинам. Ты сама выбрала Поля Мерисса. Прощай! (Берет под козырек и уходит).
Эдит:
Умереть и то казалось легче,
Был здесь каждый камень мил и дорог.
Вывозили пушки. Жгли запасы нефти.
Падал черный дождь на черный город.
Женщина сказала пехотинцу
(Слезы черные из глаз катились):
"Погоди, любимый, мы простимся", –
И глаза его остановились.
Я увидел этот взгляд унылый.
Было в городе черно и пусто.
Вместе с пехотинцем уходило
Темное, как человек, искусство.
* * *
Сцена вторая
(Немецкая оккупация Парижа. Одно из парижских кабаре. В зале – смешанная публика. На галерке – парижане, в партере и в ложах – немецкие офицеры. На сцене – Эдит Пиаф. За роялем – Маргерит Моно.
Эдит поет «Вымпел легиона».)
Голос с галерки: Молодец, Эдит! Врежь этим бошам!
Второй голос с галерки: В задницу они получат свою победу, в задницу!!
Немецкий офицер (поднимаясь): Взять этих крикунов! Замолчите, фройляйн Пиаф, это приказ!
Эдит (со сцены): Я буду петь, пока вы не поднимитесь на сцену и не заткнете мне рот, господин офицер! Но надеюсь, что пока в этом зале есть мужчины-французы, вы не осмелитесь это сделать!
Голоса с галерки: Боши, вон!!! Сопротивление!! Мы с тобой, Эдит!
Немецкий офицер: Мы поговорим с вами после концерта, фройляйн Пиаф. Я ухожу. Честь германского офицера не позволяет выносить такое унижение!
Эдит: Благодарю, господин офицер, что не застрелили меня прямо на сцене! (Продолжает петь «Вымпел легиона»).
(Гром аплодисментов. Голоса: «Молодец, Эдит! Браво, Эдит! Да здравствует Франция!».)
(После концерта. Гримерка Эдит. Эдит разгримировывается у зеркала. Без стука входит немецкий офицер.)
Эдит: А, здравствуйте! Не ждала такого поклонника… Мне собирать вещи? Или позволите прежде заехать за чемоданом домой? Или, быть может, вы повезете меня прямо в Булонский лес…
Офицер: О, блистательная фройляйн Пиаф, я даже не смел надеяться! В Булонский лес? На романтическую прогулку?!
Эдит: На ту прогулку, на которую вы каждый день уводите арестованных мальчиков и девочек из нашего Сопротивления… Пуля в затылок – и в яму!
Офицер: Фроляйн Пиаф, я требую не провоцировать меня. Я ваш искренний поклонник и хотел бы помочь вам! Имею честь довести до вашего сведения, что мы, немцы, известны во всем мире как любители музыки…
Эдит: Любители музыки? Той музыки, которую играют в ваших лагерях оркестры из евреев-заключенных, пока их соплеменники идут на смерть?
Офицер: Фроляйн Пиаф, вы переходите границы дозволенного! Даже
