самого Грабовского. Раньше ты как-то не придавал этому особого значения, а вот теперь призадумался. Конечно, верится с трудом, что этот утончённый интеллигент столь тесно связан с криминальным миром. Но чем чёрт не шутит.
– Здоровки, Жека. – подкатив к нему, развязно поприветствовал ты парня.
– Добрый вечер. – прохладно откликнулся тот, поглядывая на тебя настороженно, будто ожидая, что ты вцепишься ему в глотку, как какой-нибудь зубастик.
– Слушай, а у меня к тебе дело...
– Азазель, ты издеваешься? Мне зарплату опять на две недели задерживают. А дома колонка сломалась. И сестре ещё надо лыжи к школе купить.
– Не, ну, а чё ты вдруг про деньги-то? – невинно изумился ты.
– А что ещё тебе от меня может быть нужно? Постоянно же стреляешь у меня в долг.
– Да лан, не гони. Когда я... хотя... Ой, кстати, о птичках. Ну раз уж ты сам об этом заговорил. Может, расплатишься за меня с Фёдором, а? – прощебетал ты, состроив очаровательную мордочку, и, подсев рядом с ним на корточки, жалобно подёргал за рукав. – Я ему чуточку должен. Смотри, вон он как на меня весь вечер волком косится. У меня даже мурашки от этого взгляда. Но это нехорошие, не те эротические мурашки, от которых приятно. А знаешь, что это за мурашки? Вот такие, жуткие-прежуткие. – с этим словами ты пробежал пальчиками по его коленке и чуть выше, так что он аж подпрыгнул в кресле.
– Не трогай меня! – нервно воскликнул Евгений.
– Неприятно, да? – трагически кивнул ты ему. – Вот о том и речь. Это ты едва их ощутил, а у меня они не кончаются. А Фёдор всё пялится да пялится. А мурашки-то всё бегут и бегут. – с этими словами ты ещё пару раз игриво пощекотал пальцами его ногу.
– Всё! Всё, прекрати! Хорошо, я рассчитаюсь с ним, только не прикасайся ко мне больше!
– Ой, Женечка, спасибо! Ты просто прелесть! – умилился ты и сочно чмокнул его в щёку.
– Фу, что ты делаешь?! Сказал же, не притрагивайся ко мне! – возмутился этот педант и, достав из кармана белоснежный платочек с вышивкой, тщательно вытер свою щёку.
– Не тревожься, Женёк. Я тебе всё верну до конца этой недели. Или... следующей. Но я к тебе не за этим. Короче, тут такое дело... – слегка запнулся ты. – Мне очень нужно пообщаться с Грабовским. А я слышал, ты с ним вроде как на короткой ноге...
– Я тебя не слышал. Всё, исчезни. – отрезал юноша с незнакомой тебе прежде жёсткостью в голосе, из чего можно было сделать вывод, что ты и вправду напал на верный след.
– Жень, да брось... – начал было ты, но тут ваш разговор прервали.
– Простите, пожалуйста, что помешала... – прозвучал над твоей головой робкий голос, однако ж робость эта была напускная, за которой крылась напористость влюблённой женщины, готовой идти на другой край земли, дабы достичь желаемого.
Стелла из себя писаная красавица, как актриса немого кино, как муза прерафаэлитов – глаза с поволокой, нимб светлых волос поэтичного оттенка а-ля пшеница в лунном свете, нетрезвая полуулыбка Джоконды, постоянно пребывающей под «солями», и болезненная субтильность, но не природная, а вымученная, достигнутая нервной голодовкой и наркоманией. Внешность феи в сочетании с натурой куртизанки сделала её излюбленной моделью всех местных художников и фотографов, которым она охотно позирует нагишом. Вся такая изнеженная и эфемерная, изящная в своей по-театральному выверенной грации, она вместе с тем таит в себе нечто до тошноты отталкивающее, грубое и пошлое. Грезящая парижскими салонами и средневековыми дворцами, она вынужденно работает медсестрой в больнице, откуда подворовывает кетиш и тому подобные анестетики, как на продажу, так и себе на потребу. Кажется, главврач в курсе её делишек, но закрывает на это глаза, имея какой-то процент от выручки, а также удовлетворяя за счёт Стеллки самые низменные из своих потребностей. Ни для кого не секрет, что ради наркоты она готова на всё. Если быть точным, Стелла вообще всегда и на всё согласна. При этом у неё есть любящий муж, работящий парниша с завода, который безропотно сносит весь этот Стеллкин содом. Прекрасная дива декадентов, какой она хочет казаться, и сторчавшаяся до посинения, дармовая проститутка, изморённая нимфа с папиросой и святая великомученица, фотографирующаяся, растопырив ноги – она до дрожи отвратительна и смертельно притягательна, как адская пропасть, при взгляде в которую так сложно удержаться от прыжка.
– Извините, Евгений Валерьевич, я займу буквально секундочку вашего времени. Вас не затруднит? – замялась Стелла с запиской в руке – вся такая томная, как опиумная грёза въяве.
– Да-да, конечно, Стеллочка. – приняв записульку из её восковых пальчиков, мягко откликнулся заметно взволнованный Женька.
– Благодарю, Евгений Валерьевич. Вы столь любезны. Прошу ещё раз простить меня.
– Ну что ты, что ты? Всё в порядке. – не отводя от неё глаз, сбивчиво забормотал тот.
Секунда, и вот она уже павой уплывает прочь, явив вашим взорам свою обнажённую до самого копчика спину с татуировкой в виде лилии под лопаткой и ниткой жемчуга, болтающейся вдоль хребта. Провожая глазами эту иссушенную ширевом фигуру, обёрнутую в агатовые шелка, ты со вздохом обратился к молодому актёру:
– Жень, скажи, пожалуйста, а тебе ещё не надоело служить почтовым голубем? Нет, я всё-таки решительно не понимаю баб. Вот сидишь ты тут такой сочненький красавчик в брендовом костюме, и вся страна по тебе дружно мокнет, а она шлёт через тебя письма этому старпёру. Где тут логика? Они хоть встречаются? Или у них чисто роман в письмах? О! А, может, вскроем, почитаем, чего она там ему пишет? Эпистолярный секс. Или как это назвать? Ну чего ты так зыркаешь? Неужели у тебя никогда не возникало подобного искушения?
Вместо ответа насупившийся юноша убрал письмецо во внутренний карман пиджака.
– А ты с ней спал? – через пару минут по-свойски поинтересовался ты.
– Азазель, ты хоть понимаешь, что такое личная жизнь?! – шумно вознегодовал этот благородный шевалье, пристыженно потупившись, будто ты поймал его на воровстве. – У тебя есть хоть какие-то представления о том, что можно, а что нельзя произносить вслух?
– Понятно. Я тоже. Да со Стеллкой все спали. Даже Машка. Не о том сейчас речь. Просто я не врубаюсь, какого чёрта он ей сдался? Я бы на её месте всё-таки выбрал тебя.
– Хорошо, что ты не на её месте. – скептически фыркнул Евгений, смерив тебя неприязненным взглядом.
– Если она так грезила сценой, чего ж не пошла в театральное?
– Родители заставили Стеллу поступить в медучилище. – нехотя поведал молодой человек, зная, что ты всё равно не отвяжешься от него с этим разговором. – Тогда она стала тайно посещать курсы актёрского мастерства. Сербенюк как раз преподавал там. А потом спустя несколько лет они снова встретились. Впрочем, неудивительно, что она им восхищается. Сербенюк – это величина...
– Величина? – с дерзкой иронией переспросил ты. – Да ну? У него что, больше, чем у тебя? Ты своими глазам это видел?
– Фу, Азазель, какой же ты недалёкий. – брезгливо поморщился Женя с лёгким румянцем на щеках. – Я имею в виду, что Сербенюк заслуженный артист РСФСР. Его имя гремело на всю страну, он работал с Далем, с Янковским. Пил за одним столом с Высоцким...
– Тоже мне заслуга. Был бы Высоцкий жив, я бы тоже с ним сейчас выпил. А со Станиславским он, часом, не работал? – язвительно осведомился ты. – Сколько уже лет этому антиквариату? Семьдесят? Девяносто? А всё за девочками бегает.
– Он ни за кем не бегает, наоборот все бегают за ним. – немного печально протянул парень, выудив очередную сигарету из пачки – он единственный из всех присутствующих, кто курил здесь не травку, а «Мальборо». – Но как бы то ни было, Сербенюк действительно очень талантливый режиссёр. Хотя его методы достаточно жестоки. Он любит приводить нам в пример Кубрика, который изводил актёров, в частности Шелли Дюваль, на съёмках «Сияния», чтобы достичь необходимого психологического напряжения. А на днях рассказывал, как Хичкок обманул Типпи Хедрен, убедив её, что на съёмочной площадке будут использоваться механические птицы, а в итоге она несколько дней провела в настоящему аду, подвергаясь нападению живых тварей. Возможно, именно так работают все гении. Я и сам уже едва не рыдаю, идя на репетицию. Вот только мне, в отличие от наших актрис, поголовно боготворящих Сербенюка, это не приносит ни капли удовольствия.
– Напишите уже с мужиками какую-нибудь петицию, чтобы этого хрыча отправили на заслуженный отдых. Пусть катится в дом престарелых и там себе подружек ищет.
– О чём ты? Скорее всех нас выгонят, а театр сожгут за ненадобностью. А мне и вовсе нельзя лишний раз высовываться. Сербенюк за что-то крепко меня невзлюбил, а они лучшие друзья с директором. Вот лишусь я работы и куда тогда пойду? В ТЮЗ, Чиполлино играть?
– Иди в модельный бизнес. Ты же там нарасхват. С твоей-то... «величиной».
– Заткнись. – буркнул Евгений, густо покраснев от смущения.
– Но что-то мы отвлеклись на эти ваши театральные драмы. А ты так и не ответил на мой вопрос, когда ты познакомишь меня с Грабовским?
– Я тебе сказал, отвали. Или смени тему, или убирайся к чёрту. – предельно резко произнёс обычно не склонный к такой грубости юноша и замолчал с неприступным видом.
Похоже, мощно обиделся. Зря ты, конечно, наступил ему на больную мозоль и напомнил про злосчастную рекламу труселей. У него же с того раза осталась глубокая моральная травма на всю оставшуюся жизнь.
Жалко упускать возможность узнать про Грабовского из первых уст, но насколько ты знаешь Женьку, если он надулся, у него и слова теперь не вытянешь. Он вполне отходчивый, но давить нельзя. Придётся дожидаться Валькиного возвращения, может, там тебе больше повезёт.
Несколько подустав от этих танцев с бубном, от медитативного пения и философских диспутов о внеземных цивилизациях, ты покинул комнату. Обернувшись в дверях, ты посмотрел на полулежащую в картинной позе Стеллу – спустив платье и обнажив грудь, словно изображая древнюю богиню, она чертила в воздухе незримые знаки гибкими пальцами и читала поэтические экспромты. Сидящий же в другом конце комнаты Евгений пожирал её широко распахнутыми глазами, а в его руке бессмысленно тлела забытая сигарета. Вот только он пялился на Стеллку вовсе не тем взором, каким всякий нормальный мужик будет разглядывать бабьи сиськи, а так печально и нежно, словно любуется на недостижимую звезду или на некое необычайно хрупкое творение природы. Какой же он всё-таки дурачок. Ты бы на его месте порвал в клочья все эти чёртовы записочки, а затем прижал к себе эту обдолбанную дурынду и любил её со всех сил, чтобы она навсегда позабыла всяких режиссёров, главврачей, своего рохлю-мужа и даже наркоту, вожделея и любя лишь тебя одного. А то, блин, строят из себя на пару взрослых дядь и тёть, а сами хуже детей.
*****
В отличие от дичайшего хаоса, царящего в Машкиных владениях, у Вальки в комнате образцовый порядок и уютная обстановка, будто сошедшая с полотна какого-нибудь викторианского живописца. Покрытый кружевной салфеткой комод и сервант из красного дерева плотно заставлены фарфоровыми статуэтками в виде фей, принцесс и русалок, рядом с которыми разложены аккуратные стопки женских журналов, начиная с начала века и до наших
