понять - просто с ним случилось что-то чудесное и ему невтерпёж захотелось подхватить это нежное существо и беречь! И не известно от чего, вдруг, стало очень хорошо - так хорошо - необъяснимо! Но девушка исчезла, словно испарилась, оставив лишь тончайший аромат приятной свежести.
И странно, что он не запомнил её!
Волшебное видение прервал горячий человек с орлиным носом, исходящим прямо от его затылка через темя и по козырьку надбровных дуг. Он ревностно оберегал кикимору, которая шарашилась на модных удлинителях-протезах и не могла по этому идти одна. И эта симпадикая красавица "наклала" грим - хоть руки на себя накладывай! Протезы также были на её ногтях и веках. Наверное, она зашла в салон автокосметики, и слесарь насмолил её автомобильной краской, а волосы смотал в бабину, как буксировочный канат. Искусственная грудь торчала из картонных колпаков и норовила выпасть и растечься, и, видимо, её оберегал горячий человек. От них струился утончённый аромат, но романтических иллюзий не было.
Но было много чистых, молодых и светлых глазок! И с наслаждением хотелось в них смотреть. Светлобрысые и разнобрысые головастики с весёлыми свежими личиками так шевелились и шумели, что их проводниковый человек издал ругательское слово, однако, детвора не утихала.
Прошли колонной одинаковые люди.
Враскачку прохиляли девка-парень, парень-девка и некое живое существо, и Лесик, как сквозняк, сквозь щель прошелестел: «Вот это гомосятина!» Гумпо не понял, что и кто, и оказался совершенно прав.
Промчались на колёсах пешеезды и шабуршатели прошабрали на досках…
Особый таинственный интерес возбуждали в Гумпо некоторые женщины с огромными, словно надутыми воздухом, животами.
-- Эта женщина чем-то болеет? - очень мягко спросил он у Шаши.
-- Ты снова запридуривал? - возмутилась та с такой измученной иронией, что Гумпо опять пожалел, что спросил. Решив загладить ситуацию, он очень бодро заявил:
-- Шутка! - и очень бодро засмеялся, как ушибленный болванчик из мешка со смехом.
-- Нашёл, надчем смеяться! - она так посмотрела на него, что он, не досмеявшись, оторвал свой смех от выдоха, - Беременность -- и украшение и счастье! - договорила Лимпопо мечтательно-тоскливо.
С такими животами попадалось мало.
Зато попалась такая красивая тётя, что Гумпо едва не упал, провожая её поворотами головы. Она была беременная вся, как только могла - и с головы до ног и спереди и сзади, да так, что все богини плодородия могли сгореть в огне тоски и зависти.
С ней шёл беременный со всех сторон мужчина - раздвиньте щёки, нос не видно! - и говорил:
-- Я нынче голодаю!
Красавица в ответ:
-- Вы выглядите плохо!
На самом деле он был не такой красивый, как она.
Людей было жуткое множество, и всех разглядеть Гумпо просто не мог.
-- Может быть, мы будем ехать? - заканючил, вдруг, Елесик, хотя, и шли они недолго и никуда не торопились. Глухая тень приятно выручала, и сквозняки старались, как могли, но Лесик продолжал:
-- Ну, господа! Ну, организм-то не обманешь! Сосёт мешочек-то, сосёт! А что за автобус - "семёрка"?
-- Седьмой, - ответил Хорузя, - А вон там видишь "шестнадцатый"?
-- Вижу.
-- Это "шестнадцатый".
-- Ну, вот трамвай! Давайте на трамвае!? - занервничал Стеклянный Глаз.
-- Трамвай двойной. В каком вагоне хочешь ехать?
-- А что? Есть разница?
-- Да. В первом мы раньше приедем, а во втором быстрей - второй всегда стремится обогнать. Смотри: красавица идёт и попой трусики жуёт! - свернул Хорузя на родную тему, и снова заржал плотоядно и густо.
У Елесика даже стекло забренчало от гнева.
-- Успокойтесь, Елисей, мы давно уже пришли. Не нужен нам локтемоторный транспорт. Там люди, как кишки всегда натолканы!
-- Чего же мы кружим? - спросил уже гневно и страшно очкарик.
-- Успокойтесь, Елисей! - завыкала, вдруг, Шаша. Наверное, высокой моды насмотрелась, - Мы, конечно, в будущем живём, но во дворах копают трубы, как в далёком прошлом. От этого ямы. Мы только все их обошли и всё.
Двор был большой, тенистый и с деревьями. Липы и крепкие вязы давали покой и уют. Но ветерок-проказник, в людном месте раздевавший женщин, здесь только слабо шевелил листочками макушек.
В это время двор переходила пьяная компания. Она свистела, кричала - вела себя очень разнузданно. В ней было два верзилы и две женщины и некто, кажется, мужского пола старался весело бежать на четвереньках. У одного верзилы нижняя губа почти зашла на нос и он, как бы, выглядывал из-за неё. А у второго верхняя губа скрывала подбородок, и создавалось ощущение, что вот, сейчас она достанет до груди. Они бросались на деревья, гоготали и кривлялись.
-- Да это братья-близнецы, - оповестил Хорузя, - Набубриков Веня, Колабриков Коля. А с ними однояйцевые сёстры-близнецы. Забыл, как звать. А это? О! Да, это твой сосед Салошкин!
Услышав свою фамилию, некто Салошкин, как собака, быстро подбежал к Хорузе, кряхтя, поднялся потный и, оглянувшись, как шпион, забывший, где его тайник, печально заявил:
-- Сильно-сильно Вас благодарю! Замечание очень полезное для здоровья! Чёрт меня дёрнул пьяным прикинуться - ни рюмки же не выпил! Здрасьте! - это он поздоровался со смурными старушками, которые сидели у подъезда, окаменев за восемьдесят лет, как сфинксы.
Разнополые близнецы, как бизоны, внимательно глядя на группу людей, не смогли в ней признать никого из своих, и двинулись дальше, совсем не заметив пропажу в ногах.
-- Близнецы трепыхлявые! Наоборылороты вырождения! - начал свой плач этот некто Салошкин, но тут его прервал печальный стон, и все спохватились, что Лесика нет!
Но тут он вновь тоненько пропищал и, проблеснув печально стёклышком, бессильно выполз из-за будки.
-- Ты чё скулишь-то? - пробасил Хорузя, когда компания остановилась, подбежав к Елесику.
-- Да, током дёрнуло! Я думал - это туалет, а это - трансформаторная будка!
Его под белы рученьки подняли, повели на скошенных страданием ногах к Ивану.
-- Туалетов не хватает в вашем городе! – отрезюмировал Елесик.
-- Туалета, как раз, в нашей жизни хватает! – парировал Хорузя беспристрастно.
-- Спасибо вам, друзья мои, а то лежал бы я, багрянил бы румянцами закаты!
Компания скрылась в подъезде.
Старушки-сплетницы ожили для роптания.
-- Собаки скромнее, чем наши соседи! - заметила одна, которая бойчее отмерла.
-- Сидят, свои сплетни плетут языками! - ворчала Лимпопо, шагая по ступеням.
-- Народный контроль, - объяснил ей Хорузя, -- У них сейчас начнётся диспут о приличном воспитании и вскоре перерастёт в чемпионат мира по воспоминаниям. Распустили кошек по двору, а потом удивляются - почему это с детских колясочек стали теряться колёса!
Елесик ничего не говорил. Ведомый Шашей и Хорузей, он шёл по лестнице, переставляя ножки, как "цыплёнок табака".
А Гумпо шёл с котомками, разглядывая в полумраке коридорную стенопись, мелопись, гвоздопись и прочую чемпопалопись.
Кое-как они поднялись на второй этаж, и Хорузя сказал:
-- Мастер тыка, открывай.
Ваня ткнул в дверь рукой, и она оказалась открыта.
ВЕСЕЛУХА
-- Проходите, раздевайтесь, -- хлопотал вместо Вани Хорузя, -- Очки можно снять - у нас дома тепло.
Было видно -- Хорузя и Шаша бывали у Вани.
В квартире было намного прохладней, чем на улице.
Сам Иван вошёл, как гость, робко, удивлённо озираясь. Но смотреть было не на что - жилище было холостяцким. В комнате стоял диван - "кровать-расплодушка", два стула и какая-то тряпочка вроде настенного ковра. На ковре висели шашки - чёрная и белая. Коробка от шашек была на окне, в ней скучал печальный кактус. Балкон был во двор, был закрыт. Хорузя окрестил его "подставкой для пельменей". В углу стоял журнальный столик.
Его придвинули к дивану, и к ассамблее было всё готово.
Хорузя и Елесик сели на диван, а Ваня приставил к столу оба стула.
Пока раскладывали снедь, за стенкой что-то громыхнуло.
-- Должно быть, твой сосед опять играет гирей? - спросил Хорузя Ваню.
-- У нас когда-то за стеной жила глухая бабушка и, вдруг, однажды там заплакал маленький ребёночек! - заговорила Шаша, - Соседи очень удивились, а это оказалась её внучка или правнучка!
-- Давайте ближе к делу! - тряся парализованным стеклом, напомнил всем Елесик.
И Ваня резко сел к столу, а Гумпо удивился быстроте его реакции.
-- Похоже, пить сегодня бум! - окинув взглядом стол, определил Хорузя.
-- Бум! Бум! - послышалось со всех сторон.
-- Ознаменуем?
-- А я теперь не знаменую. Я бутылирую.
-- Тогда по маленькой?
-- Хотите вшей кормить из чайной ложки? Побольше наливай! - недоумённо пуча лупу, высказался Лесик.
-- Что? По системе Айвазовского -- о море, море?
-- Давайте по системе Лобачевского. По этой -- по параболе! -- мигая лупой, уточнил Елесик.
-- Вот, именно! -- сказало общество и, хлопнув сразу по стакану "Огнедышащей", зажмурилось от спазмы
