хирурга: «Ехал на мотоцикле с кем-то или один?» Через несколько дней - опять на операцию, а температура держится. Что делать? Стал сбивать ее ногтем - по градуснику. Взяли. Кайф после укола!.. И только издалека, размыто - голос знакомой сестрички: «Володечка, не больно? Не больно, скажи!.. Го-во-ри!» Когда хирург начал долбить кость, то в голове сверлило: «Еще, еще один удар и скелет рассыплется». От страха вцепился в стол, а потом… Потом в чёрных трусах, по стеночке, шёл по коридору с загипсованной рукой в сопровождении двух медсестёр, но в палате стал играть в шахматы с каким-то мужиком. Выиграл раз, другой, а к концу третьей партии затих, прикорнул, - боль адская накрыла. И держала два дня.
Рассказал Володин всё это, а Платон встал, открыл форточку и... обернулся, а губы синие, бледный! Уложила на диван, дала понюхать нашатыря.
... Проездом из Москвы навестил Володин с тремя красными розами - для меня.
А еще принес свой рассказ о рабочем классе и, небрежно бросив листки на диван, сказал:
- Писал, и самому было противно.
В ожидании нашего «приговора» ушел вздремнуть в зал. Платон терпеливо дочитал до конца, а я добралась только до тринадцатой страницы и когда «автор» пришел за «рецензией», только и сказала:
- Володин, зачем ты это сделал?
- Хотел написать такое, чтоб напечатали.
И брезгливо сунул листки в портфель. Посмотрела я на него, на Платона... и так жалко их стало!
До поезда оставалось еще часа два. И снова сидели мы на кухне, пили чай, но Володин был тих и подавлен. Потом Платон засобирался проводить его, а я сунула ему баночку малины, - в утешение - которую вчера принесли из леса.
... Из его письма:
«Платон, ты – зануда. Но ты мне нужен, чтоб было кому приподнимать над пропастью жизни». И дальше - о Высоцком*, о Высоцком: «Великий поэт»! Если бы рядом был, сказала: «Володин, да не поэт он!.. а явление, из трех слагаемых: поэта, только не великого, певца непривычного и актера, и все эти слагаемые для нас – словно ветер освежающий».
... Заезжал Володин. Всё топал за мной по квартире, говорил комплименты. Когда Платон ушел на кухню мыть посуду, а я взяла вязанье, села в свой любимый уголок дивана, то присел напротив и я услышала:
- Если бы ты была моей женой, то… погиб! Всё ходил бы следом и смотрел на тебя.
- Володин, ты что? - посмотрела ему в глаза, улыбнулась.
- Вот так... - даже не отвёл взгляда: - Кстати, ты сейчас очень здорово освещена этой лампочкой.
Потом попросил мои фотографии, перебирал их, подолгу всматриваясь, и, наконец, молвил:
- Ты сейчас лучше... наполненнее, - сходу выдумал определение: - Наверное, если б встретил тебя в молодости, то и внимания не обратил.
- Обратил бы! – засмеялась: - Обратил, как миленький!
Остался ночевать, сказав, что будет писать и попросил заварить термос крепкого чая.
И уж не знаю, писал ли? Но утром, когда встала, был уже одет. Быстренько-быстренько засобиралась к поезду и я, - надо было съездить в Карачев, - он же сидел за закрытой дверью, а когда вышел, то глаза у него были... словно только что объяснился в любви.
... Из его писем - Платону:
«Скажи жене, что я уважаю ее, и даже, может быть, люблю. Скажи ей, что я не поскупился бы бросить к ее ногам полмира, но вот на ту штуку, что обещал, (расписной чайник, если выйдет книга), пусть пока не рассчитывает. Мне возвратили рукопись из издательства на доработку, а я не хочу этого делать и бросил ее в стол».
... «Извини, что не смог заехать, надо было попасть на семинар молодых писателей в Смоленск. Когда-то, на таком же семинаре в Брянске, встретил тебя, а теперь никого не встретил, - значит, идиотизма прибавилось».
... «С книжкой моей до сих пор не ясно: то ли будет, то ли нет? Но даже если и будет, радость невелика. Урезали её вдвое или больше, листков пять осталось после контрольного чтения, и от этого враз пропало настроение интересоваться её судьбой. Плюнул на эту канитель и живу, не забивая себе голову пустяками».
... Мой сон.
Прямо посреди поля - пустой, полуразвалившийся сарай… и я сижу у его широкого проема, жду, чтобы за кем-то послали лошадь с телегой, но вдруг слышу голос Володина: «Лошадь и сама дорогу найдет, но лучше, если на ней кто-то поедет». И эти «кто-то» - деревенские ребята, у которых спрашиваю: «Так кто ж из вас поедет-то?» Но тут подходит Володин и в руке у него две конфеты: «На... - протягивает их мне: - это для тебя.
А конфеты эти в затертых обертках, прилипших к ним… я не хочу их брать, но Володин грустно смотрит:
- Возьми. Я их так долго носил с собой, что пропитались потом моим и кровью.
И я беру… и разворачиваю одну… а на ней и впрямь бурые пятна. Ну как взять в рот… такую? А Володин стоит и смотрит на меня при-истально так, с вопросом… я медлю... но все ж надкусываю одну.
... Из Смоленска Володин заехал к нам и сидит напротив какой-то нахохлившийся, смурый, но вижу: исподтишка наблюдает за мной, а чуть позже слышу:
- Что это ты так помолодела? Влюбилась что ли?
- Да нет, Володин, - засмеялась: - к сожалению, не в кого. Просто я в отпуске вот уже целых десять дней!
За чаем вроде бы оживает, рассказывает о писателях Смоленска:
- Ругаются, сволочи, матом, болтают чёрт-те-о-чём, и от этого на душе хмарь и пустота остались. Правда, предложили поставить мой сборник в план на будущий год, - прихлебывает пиво, пощипывает сушеную рыбину: - но ведь ни хрена не стоят их похвалы и сочувствия. Ну, скажи, если я талантлив, то какую помощь можно ждать от них? Это же нелепо. А если бездарен, как они, тогда пусть кто-либо посыплет мне голову пеплом и... аминь.
... Телефонный звонок. Снимаю трубку:
- Володин, ты?.. И уже идёшь к нам? Ну, ты, как всегда, словно снег на голову! – почти шучу.
И пришел. Стоит у порога мрачный, бледный, с кругами под глазами. В руках - коробка, перевязанная бечевкой и, не поднимая глаз, не улыбнувшись, протягивает её мне:
- Обещанное... Помнишь? Если книжку издам.
Чайник!.. Развязала бечевку, заохала, заахала:
- Воло-один! Красота-то какая!
Передала чайник Платону, подошла к нему, расцеловала в щеки:
- Ну, спасибо! Ну, с выходом книги!
Улыбнулся, махнул рукой, прошел в зал, сел на диван:
- Перекладывал у матери печку. Вкалывал два дня. Устал, как чёрт! – Тронул диван рядом, взглянул на меня без улыбки: – Иди, присядь. Хоть посмотрю на тебя.
Сажусь. Вошёл Платон, спросил его о книге. Володин достал ее из дипломата и почему-то дал мне. Рассматриваю, ворчу:
- Оформлена плохо... серенькая, как пособие по огородничеству.
Да, согласен. А рад ли, что держит в руках? Нет. Никакой радости.
- Свет же не перевернулся после её выхода?
Еще и боится, что не раскупят.
- Да не волнуйся, - утешает Платон: – Раскупят. Сейчас всё раскупают.
- Будешь ли писать рецензию на себя? - спрашиваю.
Не-ет, даже и не подумает, надеется, что её заметят и так.
Посидели, выпили за его книгу, - понемногу ожил, расшевелился и стал прежним Володиным. Ну, как же. говорили-то о начинающейся Перестройке*. И говорили громко, крикливо, забывая о еде.
Потом Платон пошел мыть посуду, а Володин с трагической миной стал исповедоваться: невыносима раздвоенность на работе, - «Работяги - ограниченный народ!» - и с женой нелады, - «Ведь живет совсем другими ценностями.» - поэтому часто думает о самоубийстве. Но единственное, что удерживает, так это дети, без них себя не мыслит и каждое утро ему надо делать с ними физкультуру, а вечерами слушать музыку, - «И как доверить их жене? Что бы приучила рвать куски от жизни?!» Нет и нет! Он сам будет внушать им вечные ценности, хотя и обесцененные, но вечные, - «А там пусть сами разбираются».
... Прислал письмо: «Платон! Выпустил и ты свою книгу. Поздравляю. А теперь забудь о ней».
Был бы рядом, ответила бы: «Володин, ты - болван. Разве можно так?..»
... Из его письма:
«Платон, помнится я оставил у тебя свое исследование на предмет роли Ленина* в судьбе России или, как назвал его: «Читая-перечитывая», но ты, вероятно, по занятости своей, не прочитал. Возьми-ка тогда «Октябрь»* номер шесть, прочитай повесть Василия Гроссмана* «Все течет» и у тебя отпадет надобность читать моё исследование, потому как у него - то же, только грамотней и убедительней».
... Проездом из Москвы навестил Володин. Сидели на кухне, он ковырял вилкой холодец и рассказывал о своей поездке:
- Пришел к нему. Мой рецензент сидит в вязаной кофте и зачуханный какой-то. Но проговорили часа два о моей повести. Дельные замечания подсказал. Попросил еще и рассказы, ну, а я, как дурак!.. назад, в Вязьму, схватил их, опять - к нему, а он почитал и: «Рассказы ученические. Но ты не отчаивайся, привози ещё. Правда, меня уже не будет… «уйдут», но отдай другим, рано или поздно напечатают». Перед ним лежали мои румяные теплые булочки, а он поглатывал пиво, чмокал губами и шелушил вонючую рыбину, которую оставил у нас еще в свой прошлый приезд. Платон всё поглядывая на неё, подергивая усами, а потом не выдержал:
- Ты все булки нам провоняешь своей нескончаемой рыбиной.
А я еще и подвякнула:
- Вот уедет Володин, а запах от неё еще до-олго будет у нас висеть... как память.
На что он ничего не ответил, но когда Платон снова бросил: «Да хватит тебе ерунду эту обсасывать, лучше булки ешь!», то, не поднимая глаз, сказал:
- Ну что вы... ребята?
А я... А мне сквозь землю провалиться б?
Потом Платон ушел на собрание СОИ (только что созданного демократами Совета общественных инициатив), а Володин протянул мне пачку листков:
- На, почитай… мой новый рассказ, - ухмыльнулся: - Может, что-то дельное подскажешь, посоветуешь.
«Две встречи». Мальчик слушает игру местного композитора, и он пробуждает в нём душу. Но годы, годы... И снова встреча с этим композитором в столовой, - видит, как его божество пьяным выводят на улицу.
Кончаю читать… Какое-то время сижу и обдумываю: что сказать? Потом иду на кухню, завариваю чай. Входит и Володин. Садится за стол, смотрит на меня, молчит. Ставлю перед ним чашку, наливаю чай… и, наконец, не выдерживаю:
- Да понравился, понравился твой
