согласилась. С час терпеливо дышала паром через кулёчек… и кашель стал вроде бы реже, тише. Ещё чем? Во, горчичники надо поставить. Нашла на полке, но они почти осыпались, Виктор пошёл за ними в аптеку, но там их не оказалось. Послала за столовой горчицей. Привез банку. Налепила ей пластыри на грудь... и к вечеру стало еще лучше.
Легли спать. Часов до двух она иногда кашляла, а потом... Проснулась я. Утро. В хате тихо. Виктор спит у порога на раскладушке, а мама? Вскакиваю, крадусь мимо него к её кровати... Дышит! И спит. Слава Богу! И днём опять - ингаляция, только камфорное масло заменяю облепиховым… Кстати, доставала его аж через самого заведующего областным отделом здравоохранения, воспользовавшись его симпатией ко мне. Так вот, капаю это масло в стакан, а мама почти пищит:
- И зачем ты его тратишь на что зря.
Но опять стала дышать через кулечек. А я уже раскладываю помидорные семена в ящики… пинцетиком, по одному. Раскладываю и считаю: надо засеять двадцать три ящика, в каждом - по четыреста семечек, и сколько будет? Но так и не сосчитав, рационализирую: сразу работаю двумя руками, двумя пинцетиками. И получается.
- До вечера ящиков десять разложу, - говорю маме, чтобы приободрить.
- Ну вот и хорошо, - снова еле пищит: - А то вдруг выздоровею, вылежусь, а что ж тогда делать-то, если не посеем?
К вечеру ложусь на кровать расправить спину, а мама по стеночке пробирается посмотреть взошедшую капусту, которой заставлен весь стол:
- Во, по второму листочку пустила, - умиляется: - Теперича не так тянуться будить.
И идет... нет, еле ковыляет назад… дошла до кровати, присела, легла:
- Ох, устала-то как! Так-то, милая, крестьянское дело такое, - укрывается лоскутным одеялом: - Болей, не болей, а коль пора подошла сеять всёодно надо.
Да, подлечила я маму. Надо уезжать. Но в последний миг сорвалась:
- Мам, да что ж на тебе одеяло-то не держится! Холодом же по полу несет, а ты... - И голос мой зазвучал нехорошо: –Укрываю тебя, укрываю, а одеялка всё-ё сползает!
Подошел Витька, присел с ней рядом, приобнял... будто защищая от меня:
- Не ругайся на неё, Галь, - сказал тихо: - устала она бороться.
Сидели рядышком, смотрели на меня, а у меня…
А у меня сердце сжалось: ведь снова надо уезжать от них... к своим.
... На полу рассыпана земля, - это Виктор прогревал её в печке, пересыпал в ящики, - и я снова пинцетом раскладываю в них семена. Но к вечеру приехал муж, стоит у порога, смотрит на ящики, на нас… и вроде как не решается пройти дальше. Ну а позже начинает своё обычное: зря вы, мол, снова затеваете эту рассаду… надо пенсию для матери выбивать... надо и Виктору инвалидные выхлопотать. Мама вроде бы и соглашается, но когда он замолкает, слышу:
- А что ж делать-то? В крестьянстве так и трудилися, так и было заведено. Сил нетути, а время сеять подошло, так что ж, болеть чтолича будешь? Да хоть на коленках, а поползешь.
- Ну как же ползти-то, если сил нет? – не унимается Платон: - Нельзя перенапрягаться. Надо подождать, поправиться вначале…
Мама сидит на кровати, смотрит на него, подтягивая сползшую на пол одеялку:
- А если поправляться некогда... Вот на таких-то раньше крестьянство и держалося, теперича так не работають. – И вздыхает: - Вот поетому и есть нечего.
Намереваясь прервать их диалог, говорю ему тихо:
- Платон, навестил нас и хорошо. Поезжай домой.
И тут же проносится в голове: «Господи, до чего же он здесь чужой!» Но прибавляю:
- А если у тебя есть желание помочь, то иди во дворе что-либо сделай.
- А что делать?
- Да торф мёрзлый надо бы в корыте перевезти в сарай, - говорит Виктор.
Ничего не ответит ему мой журналист-писатель, но начнёт собираться. Дам ему латаные Викторовы брюки, стоптанные суконные ботинки. Нет, не захочет он… в них... так и пойдёт в пальто, в чешских ботиночках, а я… Пока он на улице, подметаю пол, мою посуду, Виктор выносит ящики на улицу... Ведь из-за него... для Платона старается!
И часа через два он приходит:
- Двадцать корыт отвез.
Мама ковыляет ему навстречу:
- Ну и спасибо, спасибо тебе. Садись, пообедай теперича.
Я ставлю перед ним тарелку щей, подаю ложку, а он… Он с опаской смотрит на неё: чистая ли?.. а потом… «выхоленный, ухоженный», как мама говорит о таких, уезжает. Уезжает от нас... лохматых, лоскутных...
День-то сегодня пригожий, солнечный! И асфальт дороги быстро стелется под колесами машины. А за рулем - мой сын… серьезный, молчаливый, важный. Купил он этот, видавший виды «Опель», на троих со своими друзьями, и вот везет нас с дочкой в Карачев. И уже подъезжаем к дому, выходим, хлопаем дверцами.
Моё родное старенькое гнездо... Выцветшая крыша, серые оконца, вокруг - изгородь из акаций, покосившаяся калитка... А вот и брат встречает:
- Гляньте-ка! - всплескивает руками.
- Да ты не нам удивляйся, а тому, на чем приехали, - смеюсь, кивая на «Опель».
- Вот это да! – ахает: - Ну и молодец Глеб!
Обходит вокруг машины, садится за руль и, развалясь на сидении, расспрашивает и расспрашивает сына. А мы идем к маме, дочка сует ей в руку банан, я - костыль... черенок лопаты, и уже уговариваем ее спуститься с порожков и посмотреть машину. Ох, как же медленно передвигается! Правая нога - впереди, а левую подтягивает к ней, подтягивает. Но все ж добралась до «Опеля», остановилась. Ничего не говорит и лишь улыбается… Какая же она старенькая! Кажется, что у нее даже сил нет радоваться тому, что внук приехал почти на своей машине.
- Мама, это мы за тобой приехали, - пробую расшевелить: - Давай-ка хоть на недельку к нам! Поживешь, отдохнешь, в ванной отмоешься.
Внучка тоже жужжит над ухом:
- Ба-а, ну поехали! Ба, а то обижусь!
Но она только твердит: нет и нет.
Назад едем вчетвером, - Виктор с нами, - а перед дорогой… Мама что-то шептала над стаканом со святой водой, крестила его, потом Виктор окропил ею машину... ну а теперь дочка в приоткрытое окно просовывает этот стакан, наклоняет и брызги пылью разлетается по ветру. А настоял на этом брат, ибо уверен: именно где-то здесь живет черт и забавляется тем, что устраивает аварии. Слушаю его и душа наполняется теплом: «Как же радостно видеть за рулем сына, рядом с ним брата и только… Жаль, ах как жаль, что нет с нами и мамы!»
Через годы в рассказе Владимира Набокова* «Путеводитель по Берлину» прочту:
«Мне думается, что смысл писательского творчества вот в чем: изображать обыкновенные вещи так, как они отразятся в ласковых зеркалах будущих времен, находить в них ту благоуханную нежность, которую почуют наши потомки в те далекие дни, когда всякая мелочь нашего обихода станет сама по себе прекрасной и праздничной, - в те дни, когда человек, надевший самый простенький сегодняшний пиджачок, будет наряжен как для изысканного маскарада».
Пишу эти записки с надеждой, что когда-нибудь и они «отразятся в ласковых зеркалах любопытных потомков».
*Виктор – младший сын мамы.
*Лев Толстой (1828-1910) – Выдающийся русский писатель.
*Троица – Праздник, установленный в воспоминание сошествия Св. Духа на апостолов.
*Великая отечественная война. 1941-1945.
Турчать (местное) – Говорить тихо, но часто, настойчиво.
*Владимир Набоков (1899-1977) - Русский и американский писатель, поэт, переводчик, литературовед.
Глава 27
2002
В юности, после долгих поисков спутника жизни, написала в дневнике: «Пусть тот, кого ищу, не будет семи пядей во лбу, но все же… А я стану поддержкой ему. Вот и всё». Так нашла ли того, кого искала?
Будущий муж приехал в наш город из Чернигова, где работал автоматчиком музыкально-мебельной фабрики (после окончания техникума), в редакции газеты «Заря коммунизма», корреспондентом в Казахстане, а в нашем городе, – в «Комсомольце», многотиражке Автозавода, и вот, наконец, занесло его в Комитет по радиовещанию и телевидению, где работала я.
Начинался апрель, но уже зеленели березы, трава была… хоть коси, и мы, делая передачу о геологах, приехали на их стоянку в лес, поднялись на буровую вышку и там, над верхушками молодых елей, он впервые сжал мою руку. Да нет, выходить за него замуж не думала, - ведь у него было уже двое детей. Правда, тогда уже с год он не жил в семье, скитаясь по квартирам (уж очень разными людьми оказались!), но всё равно… А он, разведясь с женой, приехал ко мне со своим другом Николаем Иванцовым в черной «Волге», отвёз меня в небольшой районный городок и там нас зарегистрировали.
А теперь, подборкой эпизодов из дневниковых записок за разные годы, попытаюсь прорисовать его творческую и общественную жизнь.
1969
«Вчера Платон пришел домой поздно, сел ужинать. Молчит. Вижу, что-то случилось. Спросила. Нет, всё, мол, нормально и ушел к себе. Но позже рассказал, что на собрании местных писателей, когда речь зашла о вводе наших войск в Чехословакию* для подавления восстания, он сказал: «Эта акция правительства СССР чудовищна!». А для господствующей партийной идеологи такое высказывание - крамола. Да и на прошлой неделе в прямой передаче на ТВ выдал запретное: взрывать и сносить старую церковь на Набережной - преступление. Секретарю Обкома* Смрновскому это не понравилось, - «Журналист не тем светом светит» - и теперь он давит на моего начальника, чтобы убрал непослушного журналиста. Думаю, что его уволят».
В последующие годы из-за постоянных конфликтов с редакторами, - не хотел писать того, что от него требовали, а, значит, врать, - журналистика для Платона будет почти закрыта. Но оставалось писательство. Первый сборник его рассказов «Добрый город» вышел, когда ему было тридцать три года (в семидесятом), через десять лет - «Минута ясности», и в восемьдесят втором - «Такие разные», в Москве, в «Молодой гвардии». Казалось бы, для провинциального писателя все шло относительно неплохо, но последующие семь лет станут для него и семьи самыми трудными.
1984
«Радостное событие! Платону прислали договор из московского издательства «Современник»*на издание рассказов «Серебряные сопки». Когда говорил об этом, усы подергивались, маскируя улыбку радости. Еще бы! Ведь почти три года вечерами и в выходные просиживал над
