ничего не сеять!
- «Зарекалася свинья… что-то там не есть, а бяжить - два ляжить», - наконец-то улыбнётся, вспомнив народную пословицу.
...Под Пасху снова ездила в Карачев и, как только вошла в хату, мама говорит:
- Галь, завтра ж Троица*, великий праздник, надо в хате прибрать, а то дух святой к нам не спустится.
И зачем сказала? Ведь когда приезжаю, сразу этим и занимаюсь. Ну, вымыла полы, убрала в хате, потом подсела к ней, чтобы задать несколько вопросов для своих записок, а она:
- Не, не хочу сегодня рассказывать… перед праздником, как-нибудь потом.
Прилегла на кровать, а меня отправив рвать рассаду:
- Праздник, не праздник, а продавать-то надо. Здоровенная выросла.
И набрала я целое корыто, а потом спрашиваю, когда она сидит на порожке:
- Хватит? Или еще в ящик надергать? Уж очень хороша.
- Не, не надо. А вдруг не продам?
- Продашь. Чувствую, что продашь.
И она согласилась.
А сегодня Виктор позвонил: продала, мол, мамка вчера всю рассаду «нарасхват» и все удивлялась: «И как это Галька угадала?» Сидит теперь довольная и пьёт чай с баранками.
Карачев. С поезда, как и всегда, захожу на базар. Мама сидит у своей коляски, рядом - корыто с рассадой, а в глазах - огорчение:
- Совсем плохо бяруть.
И просит принести в мешочке воды, чтобы полить свои «растеньица». Приношу. Поливает. От худого корыта расползается лужа.
Но все же продала. Виктор привозит ее в половине первого и она, с трудом спустившись с мотороллера, медленно идет мимо курятника, подходит к ступенькам крылечка, останавливается на порожке:
- Ох, хорошо-то как! Полы в коридоре вымыла. – И оборачивается ко мне: – Спасибо тебе, спасибо, хоть душой теперича отдохну.
И лицо светится радостью.
Потом сидит у стола, пьет чай, грызет трубочку с кремом, и вдруг слышу:
- Галь, сколько раз тебе говорила, - выбирает из нее крем чайной ложкой: - Не покупай ничаво этого, не переводи зря деньги, - прихлебывает чай: - Обманывають нас таких-то... во, в дудке этой начинки почти вовси нетути!
Мы с Витькой смеёмся, а она оборачивается к нам:
- Чаво смяётеся?
- Ма, да не дудка это, - наклоняюсь к ее уху: - а трубочка. Тру-боч-ка.
- А хоть и трубочка… - хрустит ею: - Всёодно зря не траться.
И после того как попила чайку, я, как и всегда, подсела к ней, чтобы задать вопросы про жизнь, но услышала:
- А-а, хватить вспоминать. Жисть-то какая была… - И губы ее слегка дрогнут: - Да и кому это нужно?
- Как кому? – рассмеялась, чтобы приободрить: – А внукам твоим, правнукам… Вот прочтут когда-либо рассказанное тобой и будут гордиться.
Ничего не ответит, приляжет. Конечно, «жисть-то какая была»! Да и вспомнить ничего нового уже не может, так что если и спрашиваю, то для того, чтобы уточнить.
Обычно-то как бывает? Когда приезжаю в Карачев, то перво-наперво убираю в доме, мою пол в коридоре, и спешу управиться ко времени, когда Виктор привезет маму с базара.
И вот, опершись на мою руку, она медленно преодолевает четыре ступеньки крылечка, я усаживаю ее в коридоре на табуретку, приношу стакан чая с мёдом, она по глоточку отхлебывает... словно согреваясь, а я начинаю прямо в ее подоле подсчитывать выручку. Потом она проходит в дом, переодевается, ест. Вот так… как ритуал, а сегодня…
А сегодня подхожу к дому, а на двери – замок. Что делать? Ведь как раз и дождь пошёл. И прячусь в теплице, сажусь на перевернутое ведро, смотрю на «растеньица», как мама их называет: «Да, капустная рассада за эту неделю здорово подросла… а вот помидорную надо бы допикировать... да и огурцы уже зацветают, высаживать в парник пора». Но дождь стихает. Выхожу из теплицы, у загончика с квакухой любуюсь цыплятами и тут слышу: в коридоре кто-то скребется, постукивает. Догадываюсь:
- Настасья, ты?
Да, это она:
- Замкнули меня, а сами уехали на базар, - сонно гундосит.
Переговариваюсь с племянницей через дверь, и оказывается: ей уже девять! Господи, время-то как летит!
- А вон и папка едет, - вдруг слышу.
И впрямь, - стук мотороллера. Но его ли?.. Ага, он. Привез маму. Меня они еще не видят, и я наблюдаю, как мама осторожно сдвигает себя с мотороллера, Виктор берет её под руку, ведет к крыльцу:
- Случайно ведь заехал на базар, а ты уже распродалась, - ворчит со смешком: - а то еще часа два ждала бы меня.
- Да вот, - она не отрывает глаз от земли: - дождь, покупателей нету. Думаю, не продам, что тогда с нею делать? Вот и пустила подешевле.
И тут замечает меня. Заулыбалась, заохала и, взбираясь по ступенькам, бросает:
- Захвати там сумку-то...
Приношу. Она тут же, в коридоре, усаживается на табуретку и, не ожидая традиционного чая, вынимает из неё узелок, развязывает, начинает считать деньги:
- Двадцать... Тридцать семь... - Они как всегда в земле: - Сорок... сорок пять, - вытирает их о фартук, расправляет: - Во, вдвое меньше выручила! - И в голосе сквозит нотка огорчения: - Так-то, милая, дождь, холодно... Дай, думаю, подешевше пушшу...
- Да хорошо, что вообще продала! А то б стояла под дождем...
Нет, мои слова мало её утешают, и она до самого вечера нет-нет да скажет: «Поторопилась… продешевила». А тут ещё проглянет солнышко, забежит соседка и - как на зло! – похвастает Виктору: покупатель, мол, пошел, только часов в одиннадцать и у неё всю рассаду по рублю расхватали.
- Пусть не брешить! – взорвется вдруг мама, когда Виктор ей расскажет.
Настасья зальется смехом, а Витька проворчит шутливо:
- Ругается еще, старая! Не стыдно... при внучке-то?
Настасья - еще звонче!
А дождь – опять. Но я, укрывшись пленкой, всё же пикирую помидорную рассаду, да и племянница кончает выбирать оставшуюся из соседнего парника, чтобы освободить его для высадки огурцов… лохматая, в затёртом коротком платьице, в истоптанных грязных башмаках, но такая красивая девочка Настя!
- Что еще делать? - спрашивает у отца.
- Помоги тете Гале пикировать, - бросает тот.
И она садится. Правда, рассада её ложится кое-как, почти не присыпанная землей, ряды - вкривь и вкось, но рассуждает:
- В принципе, пикировать не трудно...
Отбрасывает свою русую прядь за плечо и вскидывает на меня серые глазища, а я улыбаюсь:
- А вот попикируешь часок-другой, тогда послушаем, что скажешь.
Но она уже через полчаса кричит:
- Па, можно я отдохну?
- Отдохни, отдохни, голубка, - стоит тот на порожках, хитро улыбаясь.
И она идет в хату… не распрямившись, широко расставляя ноги, а Витька смотрит на неё и улыбается. А дождь уже - ливнем!.. Но когда стихает, снова слышу его голос с порожка крыльца:
- На-астя! Отдохнула, голубка? А то иди-ка пикировать… дождь-то стихать стал.
И та идет. Смотрим на неё из коридора: согнувшись, сидит на грядке под еще моросящим дождем и раскладывает, раскладывает рассаду. Сажусь и я рядом… а когда через час заканчиваем, дождь опять, как угорелый!
Огурцов уродило!.. Перед отъездом домой насобирала аж два мешка. Продаст ли их мама завтра? А тут еще смотрю: кисть руки у неё синяя. И оказалось, что вчера утром, когда садилась на мотороллер, тот вдруг стал валиться на бок, а Виктор хвать её за руку! И вот... Наискала возле дома полыни, обвязала ей руку, а потом усадила на кровать и вот теперь она сидит, рассказывает:
- Спрятала я как-то деньги в валенок, поехала на базар, а тут мужик подходить и говорить: «Все торгуешь, торгуешь… И куда только деньги деваешь!» А рядом - другой: «Куда, куда... Да в валенок прячет». Я так глаза и вылупила: откуда знаить? Но стою, молчу, а он опять: во, мол, одна бабка так-то спрятала свои в валенок, а тут и случись пожар. Схватила его да из хаты. Приехали пожарные, а она бегаить возле них, валенок к груди прижимаить, а потом сунулася в него, а он пустой. Не тот впопыхах схватила! Да заголосила, бросилася к ним: «Голубчики! Вон туда лейте, туда! Там-то мои денежки». – И итожит: – Во как бываить. И куда мне теперича свои девать?
Освободилась я от обычных дел, а мама и просит:
- Принеси-ка узел из коридора... тот, что за шторкой ляжить.
Приношу. Развязывает его и слышу:
- Во, сколько нарядов люди повыбрасывали, - разглаживает что-то на коленях: - Платье-то какое... После войны* я б за него целое состояние выменяла. – Подносит к глазам еще какой-то «наряд»: - А кофта какая, юбка... И совсем ишшо не ношеные!
Подойду, улыбнусь:
- Ношеные, мам, ношеные. Видишь, юбку внизу даже отпустили, но не подшили.
- А-а... Но всёодно хороша. - И погладив её, вытащит из узла еще что-то белое: - А во и шапка. Из шерсти, должно... ка-ак раз для тебя. - Я возьму шапку будто бы заинтересовавшись, а она: - Да ты не сумлевайся, я выстирала ее, чистая она... Шарф ишшо… видишь, какой красивый! Из шелка. Вот только погладить руки не дошли.
- Да-а, - вроде бы залюбуюсь и шарфом: - Хорош! Возьму, носить буду. - Надо ж как-то порадовать? - И шапку возьму, а остальное... Дочка выберит, когда приедет.
И уже завязываю остальное «добро» в узел.
- Куда положить-то?
- Вынеси опять в коридор, пусть там поляжить… на сквознячке проветрится.
Ездила потом и дочка к ней, так мама раскладывала «наряды» и перед ней.
Звонит брат:
- Маманя все турчит* и турчит: «Опять у меня колколец в горле заиграл. Видать, помру скоро». И что с ней делать?
Беру отгулы, еду.
В хате не убрано, холодно. Мама сидит на кровати, лицо измученное, серое, кашляет тяжело, надрывно. А тут еще и бок у неё болит, при кашле аж постанывает.
Как только Виктор растапливает печку, начинаю мыть посуду, пол, потом – лечить её.
А чем? Лекарств она не признает, если и заставлю проглотить таблетку, сразу начнет прислушиваться к себе: тут-то у неё кольнуло, там-то засосало. Ну, конечно же от нее, от таблетки!
Кашель бил её и ночью. Я вскакивала, подходила, когда она «заходилась», и всё вертелось в голове: ну чем лечить? И к утру придумала: ингаляцию надо сделать из того, что есть, - льняное семя, камфорное масло. И мама
