рассказ!
И говорю о том, насколько правдивыми кажутся характеры героев, о стилистике:
- Вот слушай: эта фраза короткая, - зачитываю: - И эта - тоже. А эта бесконечно длинная, тяжелая, вроде как играл-играл польку и вдруг – вальс, а нужно ли такое?
Соглашается: да, не нужно.
- И еще... Ты рассказал о драме посредственности, но, может, изменить финал? Да, герой - посредственность, но ведь сумел же заронить в детскую душу искру божью? Значит, не зря прожил.
Закивал головой.
Потом пришел Платон, сидели они на кухне, пили чай с медом, спорили, а я, уютно устроившись в своем уголке дивана и укрывшись пледом, смотрела концерт Бориса Штоколова*.
Ушел Володин к поезду в двенадцатом часу ночи. На прощанье чмокнула его в щеку.
... Выпили. Потом Володин, закрывшись в комнате Платона, долго говорил со Смоленском. Вышел, сел:
- Вы - мои друзья. Скрывать от вас не буду. Влип я.
И оказалось: в Смоленске есть у него некая Надя и вот… Написала она ему письмо «весьма пылкое», а оно и попало жене в руки.
- И ведь никогда мою почту не трогала, а тут... - Глотнул стопку водки, хрустнул огурцом. - Узнала, достала, выведала её телефон, долго говорила с ней ласково, спокойно... а теперь гонит меня из дому.
Он тычет вилкой в жареную картошку, какое-то время молчит.
- И это бы ничего, но дети! Я же без них жизни своей не мыслю! Я же без них… Нет, даже не представляю, что моя плоть, кровь моя остались ей?! Чтоб она по-своему их слепила, по-торгашески? - Брезгливо жует кусок сосиски: - Я же вместе с ними музыку слушаю, они уже сонаты Бетховена* узнают!
Советую банальность:
- Уйди от жены, Володин. Или забудь ту, что в Смоленске.
- Нет, и не советуй, - бросает мрачный взгляд, тянет паузу: - Думаешь, меньше тебя соображаю?
Да-а, и впрямь...
Платон начинает мыть посуду, а мы с ним переходим в зал:
- Володин, - все же пытаюсь еще раз посоветовать: - а, может, любовника жене подбросишь?
- Ты что! - вроде как пугается: - Это же подлость!
- Зато вы будете квиты и жизнь, может быть, наладится.
Нет и нет!.. Тогда догадываюсь:
- Володя, так ты против моей подсказки не потому, что это подло, а потому, что тебе страшно потерять жену?
Ну да, жена как женщина, ему дороже и соблазнительней, чем Надя, но та может и о литературе порассуждать, и рассказы перепечатать.
- Слушай, - вдруг вскидывает на меня глаза: - а, может, мне просто удавиться?
Остался ночевать, чтобы посмотреть «Взгляд»*, а ночью, когда мне не спалось, слышала его постанывания за стеной... или показалось? Утром уехал, не разбудив нас, - услышала только, как клацнула замком дверь.
... Пришел и на другой день хмурый, взъерошенный, молча прошел в комнату Платона:
- Ушел вчера от вас… думал: приду домой, сяду, допишу рассказ. И «дописал». Как пошло!
Помолчал, встал, прошелся туда-сюда, сел:
- Этот юбилей сестрин чуть кровопролитьем не закончился!
Посмотрел на нас, ожидая вопросов и, не дождавшись, продолжил:
- Ну, посидели мы втроем… сестра, её новый муж Никола, выпили, а она и начала его поддевать из-за дома, который недавно купили. Что ни фраза – шпилька, что ни слово - подковырка. Он не сдержался… матом - на неё. Она - на него… Ну, и пришлось бросаться защищать ее... сестра же! Короче: собрался Николай и ушел к себе на квартиру.
Снова замолчал, пальцами постучал по коленке:
- Она считает, что этот дом - её, потому что куплен за её деньги... наворованные, кстати сказать, деньги, а то, что Николай дом этот весь переделал, свои силы в него вложил, для нее - ерунда. Не признает его хозяином и баста! Сережку, сына своего, против него настроила, теперь и дочку настраивает. А Сережка хоть и не родной ему, но он квартиру свою на него записал! – Горестно помолчал: - Видно, сестрица хочет, чтобы мы с братом этого Николая прикончили. Когда это понял… Обалдел! – И словно выдохнул: - Вот до чего людей деньги доводят!
Посидел, покачиваясь и обхватив голову руками, опять заговорил: да и с писательством, мол, трудно, публицистика надоела, рассказы не пишутся... и с женой опять нелады, и мать с сестрой совершенно чужими стали, не сказал им даже, что книгу издал.
- А вот Николаю сказал. И он, хоть и простой мужик, работяга, а разбирал мои рассказы, - уж совсем горестно закончил свой монолог-жалобу.
Но вдруг неожиданно улыбнулся, взглянул на Платона:
- Вот разведусь с женой и приеду сюда. Буду у этого Николая в квартире сидеть, писать. Да и если к вам приду… примите? – взглянул пытливо.
Уходил еще засветло, - надо ему было до отъезда передачу отнести Николаю, а то «Сидит там голодный».
- Ну, Володин, до встречи! – обняла его, шепнув на ухо: - Приезжай к нам «сидеть и писать». Будем рады.
... Из писем Володина - Платону.
«Вот и свершилось: ушел я из дому, развелся с женой, оставил ей всё, кроме одежды, двух десятков книг и пишущей машинки. Но если честно, ушел не я, а меня выперли. Жена. Всей мощью своей неприязни, ежедневной агрессии. И хорошо сделала. Ведь начал помаленьку опускаться, поддаваться душевной лени. Читать не хотелось, писать тоже, а тут по телевизору - то новый фильм интересный, то старый замечательный. Так и шли дни. И в каждый из них думалось: вот-вот встряхнусь, вот-вот... Но встряхнули. Теперь - конец растительной жизни. Но это вовсе не значит, что на душе поют свирели. Тяжело. Тяжело оторваться от уюта, нарушить уклад, уйти из своего дома в никуда.
Но особого страха не испытываю, а если и подступает, давлю его такими мыслями: мне уже за полста, осталось жить ничтожно мало, можно сказать - считанные часы, и тратить их лишь на то, чтоб размышлять: что будет завтра? К тому же, в происходящем видится рука Провидения, и говорю это вполне серьезно. Выталкивающая злоба жены явно была неспроста и в связи с этим часто в голову приходило из Библии*: «И ожесточил Господь сердце Фараоново...». Если бы Фараон был с иудеями пообходительней, вряд ли бы они решились на исход. Господь ожесточил сердце и моей фараонки, но зато сразу же, как только решил узел этот разрубить, расположил ко мне сердца друзей и Юра Родиченков сказал: живи у меня, сколько надо, да и товарищ по работе Витя Смирнов нашел замечательного деда, который отдал мне комнату с мебелью и даже с постелью. А вскоре и жена Павла Пропалова предложила: «Володя, у меня сестра уехала на полгода к дочке, перебирайся-ка в её квартиру», что я и сделал. А с дедом не распрощался, - ходим друг к другу в гости распить бутылку с получки моей и с его пенсии.
Прости меня, Платон! Ты знаешь, как я тебя люблю и уважаю, но в вопросе боготворчества ты все же дубоват. Твой Бог примитивен. Я же (люби или не люби меня за это) считаю, что мы в большой мере ведомы Небесами. Короче, я отдаюсь в руки божьи и пусть будет воля Его: пожить ради служения Ему или подохнуть под забором».
... «Прости, дорогой, что пишу только тогда, когда ты мне очень нужен, - чего скрывать?
Я пока в депрессии. Семью потерять – не шутка. Признаюсь, слаб. Не достает мужества героя «Жертвоприношения» Тарковского* - собственной рукой поджечь свой дом, чтобы возродиться для новой жизни. Понимаю: произошедшее - большое благо. Но ничтожная душа скулит, как собака, которую отстегнули от упряжки, воет в ностальгии и тоске по рабству из страха перед свободою. Пишу тебе в общем-то не для того, чтобы выжать из тебя слезу. Знаешь ли, само по себе интересно наблюдать период двойной жизни. Ведь только на железной дороге возможно: перевел кто-то стрелку и состав пошел, скажем, на Энск, а вот внутренняя жизнь наша не меняет направления сразу, - стрелка уже переведена, а часть твоих помыслов и чувств еще грохочут в одну сторону, часть – в другую. У некоторых, я полагаю, такое длится годами. Несчастные! Я же надеюсь, что сумею собраться в один, крепко сцепленный «состав», и силы мне придется тратить только на преодоление подъема. Как сказал великий поэт Высоцкий, портрет которого ношу с собой с квартиры на квартиру: «Вперед и вверх, а там...» А что, кстати, там? Сказать ли тебе, примешь ли, поверишь ли? К чему стремлюсь, чего хочу? Не мир осчастливить открытием Америки или закона тяготения; ни славы, - моей душе комфортней жить в тени; и уж не «короны», - малейшая власть тягостна и ужасна. Хочу лишь одного: прощения Господня. И смерти не боюсь. А боюсь, что когда предстану перед Богом, то он с презреньем скажет: «Что ж ты, мудак? Я дал тебе жизнь, а ты потратил её на дремотное лежание на диване; я сотворил тебя своим подобием, а ты прожил, как червь ничтожный, перепуская пищу ото рта до ануса!» Вот поэтому и живу без дома - из страха Божьего, великого! - преодолевая страх земной, ничтожный, плотский».
... «Платон! Мне кажется, ты плохо меня понял. «Внутренний голос» говорит мне: живи просто! Вот и живу. И суть моя - свобода и одиночество. И подспудно во мне жило всегда: когда-нибудь освободиться от семьи, чтобы не надо было кому-то уделять внимания, пускать кого-то в душу. И мечта сбылась. Я свободен! Вот только работа… Да, приходится работать ради куска хлеба, но я выбрасываю из головы её в конце недели, а в выходные дни просыпаюсь, зная, что никто не заставит меня делать то, что мне не нужно. У моего изголовья – лампа, справа на полке - ряд книг: Библия, Франк*, Фрейд*, Короленко*… И рука тянется к той, к какой хочется. Потом откладываю и слушаю внутренний голос: что дальше? И уже одно это - здорово.
А твои письма для меня - большая ценность. Не советами, - они вообще-то неплохие, - но ценю в них другое. Да, свобода, прекрасна. Но чтобы не залезть от неё в петлю, необходимо знать, что ты можешь куда-нибудь пойти, поехать, и там не захлопнут пред тобой дверь, а посему строчка в конце твоего письма: «Если случится приехать, милости просим» мне дороже всего».
... Проездом из Москвы навестил Володин с тремя красными розами - для меня. Выложила на стол всё, что было: паштет шпротный, огурцы, сосиски с тушеной капустой, нашлась и чекушка водки. Потом читал он свой новый рассказ: районный городок, у одного коллекционера есть картина их бывшего горожанина, а теперь известного художника, под названием «Наяда», и как раз - его выставка. И коллекционер дарит эту «Наяду» Дому культуры, у которого есть еще около двадцати работ мастера, но после выставки все картины «хоронят» в сыром подвале, где они могут пропасть, поэтому коллекционер решает выкрасть свою «Наяду», но во время «операции» нечаянно выдавливает её ногой... Кончил. Платон
