Планетарная нейронная сеть. Разгадка тайны... (знаменитые приключения попаданцев)

подвергают меня родители, заставляют лгать! Я теперь постоянно вру... Говорю то, что они хотят услышать. Только таким способом я могу выжить. Моих достижений никто не видит; то, что получается у меня хорошо, принимается за должное, зато провалы обсуждаются всей семейкой! Я виноват, что у меня жёсткие волосы, я виноват, что равнодушен к математике, я виноват, что терпеть не могу учительницу немецкого языка, я виноват, что искренне радовался, когда она заболела, я виноват, что худ, я виноват, что некрасив… Мои недостатки обсуждаются публично с соседями и приятелями предков. Плоскостопие, большие ступни, тонкие и длинные руки, бардак на письменном столе, книжных полках, в шкафу… “Мать врывается ко мне в комнату, таща за собой очередную соседку, надеясь, что мне станет стыдно, и я наведу порядок! Я чувствую лишь унижение! Точно мамка плюнула мне в лицо…” - от внутреннего ощущения страдания у ребёнка опустились уголки рта, глаза сквозили печалью.[/b]
Мальчик придвинулся ближе к воде. “Как бы не утопился!” - испуганно сказала Гле́нда, переводя взор с одного своего спутника на другого. Человеко-тень посмотрел на тигрицу и гортанно прорычал: “Нет”, - отрицательно махнув при этом головой, мол, этого не случится. Девушка глянула на хищника, на языке у неё вертелся вопрос: “Откуда ты знаешь?” - но она сдержалась от диалога с сомнительным визави.
Двенадцатилетка поёрзал, притулил записную книжку на правой ноге, ссутулился и сильно наклонил голову к листкам. Внешне он напоминал устрицу, захлопнувшую створки. “Больше мне не перед кем кривляться, поедая мерзкую картошку с яйцом! Я потерял друга!” - ребёнок притих, выводил строки чуть медленнее, эмоциональная усталость от переживаний, аки паразит, вытягивала из него силы. “Я часто бывал у друга дома и во время игры в карты увидел красивую вещицу, - продолжил строчить паренёк. - Камень аметист фиолетового цвета”. У меня такого никогда не было! Когда друг отворачивался, я припрятывал камушек, представляя, что он мой. Уходя домой, я возвращал его на видное место. Однажды я не удержался и забрал аметист с собой, а когда снова пришёл к другу в гости, то сказал его матери, что мне подарили точно такой же камушек. Она сразу поняла, что я украл, и рассказала всё моим родителям. Умысла своровать не было, я решился взять чужое только потому, что не мог попросить предков купить самую элементарную и дешёвую вещь под страхом разрыва аорты. Проще совершить преступление, чем сказать правду и озвучить просьбу родителям. Я боялся говорить правду, так как за неё всегда осуждают и наказывают! Критика и попытка пристыжения матушки друга были ничем по сравнению с открытым равнодушием отца и взглядом матери, точно она вскользь посмотрела на постороннего ребёнка и заклеймила его. Отец спросил: “Что ты сделал?” Я рассказал. Но он не спросил: “Зачем?” Тогда я бы закричал: “Да затем, что я - живой человек! Я - не тень! Посмотри наконец на меня!”
“После разрыва с другом, - ему запретили общаться со мной, - стало совсем тоскливо, и я придумал упражнение, которое помогало чувствовать себя лучше”, - мальчик продолжал изливать мысли на бумагу. Я начал совершать крохотные приятности незнакомым людям. Я назвал их “плюсики в карму”: уступал место в транспорте, вызывался помогать пожилому мужчине прочесть срок годности на этикетке сыра, показывал дорогу хаотично оглядывающемуся по сторонам, играл с малышом на детской площадке, чтобы его мать могла передохнуть, заговаривал с проходящими мимо стариками, спрашивая не нужна ли им помощь, они отказывались, но дальше шли в приподнятом настроении… Каждый благодарил меня, улыбался, а я собирал в “копилку” маленькие радости и вскоре начинал лучше себя чувствовать. Посторонние люди позволяли ощутить счастье, когды ты нужен, хорош, красив… Я ненавижу критику! Никто не в состоянии уничтожить сильнее, чем близкие. Миллион человек могут сказать, что у меня ничего не получится, и я с лёгкостью отмахнусь от стороннего мнения, но было достаточно отцу сказать тоже самое, и моя самооценка рухнула в ноль. “Если бы родители постоянно повторяли, что я могу всё, то я бы действительно мог всё”, - паренёк вздохнул и постучал по листку пятернёй левой руки.
“В восемь лет я сделал маме подарок”, - писал мальчуган. В начальной школе учительница провела урок рукоделия и для пацанов, и для девчонок. Мы делали игольницу своими руками. На светлой материи простым карандашом я нарисовал кота. Он стоял прямо, был обут в сапожки, одет в кафтан, на голове красовался картуз, а мягкий хвост, направленный вверх и чуток изгибающийся, говорил: “Давай дружить!” Учительница часто восхищалась моими рисунками, вот и в этот раз она подошла и воодушевлённо сказала: “Ты нарисовал без посторонней помощи? Даже не верится! Очень красиво!” Меня распирало самоуважение, я гордо выпятил грудь и приосанился! Мне нравились годы в начальной школе, когда учительница знает каждого ученика по имени, не только по фамилии. (“Что такое “фамилия”?” - вслух спросила Гле́нда. Теко́ озадаченно пожал плечами и скосил глаза на хищника. На Ло́твоне при рождении тигрёнка было принято наблюдать за ним несколько месяцев, а затем наделять уникальным именем. В мире грёз имена повторялись редко.) “Не люблю, когда фамильничают! В этот момент я чувствую себя не человеком, а товаром с маркировкой!” - делился сокровенным двенадцатилетка. Учительница научила вышивать расщепляющим нитку стежком. Я взял нитки мулине изумрудного цвета (я решил, что головной убор кота должен быть таким), сделал первый стежок с лица на изнанку, далее с изнанки проткнул иглой ткань там, где находится середина предыдущего стежка, расщепив его. Я вышил по нарисованному контуру картуз, затем кафтан и сапоги красными нитками, мордочку, лапки, хвостик кота - бежевыми, носик, усы и контур глаз - чёрными, а зрачок - жёлто-зелёными нитками. Вышивка получилась опрятной. Затем я взял чертёжный циркуль, установил иголочку в центре рисунка и провёл еле заметную линию. Окружность обозначила границы и размер игольницы. Учительница сказала, что нужно сделать “запас ткани” для внутреннего шва. Я начертил ещё одну окружность. Вырезал два кружка (с вышивкой и без). Эти детали я сшил между собой по краям с изнаночной стороны строчным швом. Получилось ровно, так как я очень старался! Для мамы же делал! Вывернул получившийся тканевый кругляшок на лицевую сторону, плотно набил его белой мягкой ватой, чтобы подушечка для игл вышла объёмной; зазор, который оставлял для набивки, зашил потайным швом. Как он у меня получился, ума не приложу! Труды не прошли даром: подушечка для игл из светлой ткани с вышивкой вышла аккуратной и милой. Учительница напропалую хвалила меня! Я был горд и счастлив! Не помню, как добрался домой, настолько переполняло воодушевление, и, едва переступив порог, вручил подарок маме! Казалось, что от переполняющей к ней нежности треснет сердце!
Через несколько дней я увидел, что игольница валяется на полу, в углу комнаты. Ненужные вещи мать складывала за старый пуфик, чтобы потом выкинуть или передарить. Мне стало дико больно! Лучше бы она швырнула на пол меня!





“Когда друг, у которого я взял аметист, перестал со мной общаться, я стал ходить гулять один, так как других друзей у меня нет”, - двенадцатилетний мальчик вывел сии слова в записной книжке и воззрился на стачивающийся от активного письма карандаш. “Уже стоящего в коридоре меня окликала мать”, - продолжил ребёнок. Мамка спрашивала, куда я иду. Я отвечал, гулять. Она говорила: “Только недолго”. Между нами происходит всегда один и тот же диалог! Слово в слово! Интересно, сколько раз он будет повторяться?
“Через пару минут после начала прогулки обувь становилась грязной и пыльной”, - мальчуган поджал губы. Ненавижу щебёнку! Ненавижу дурную экономию! Адекватная экономия - это не выискивание, где подешевле нужное, адекватная экономия - это строгий отказ от приобретения ненужного. Можно было сразу сделать хорошую дорогу, а сотворили плохую! Ещё и деньги ходили по дворам собирали! Батя выгреб из кармана, отдал, ему сказали: “Мало”. Он молча пожал плечами. На мой день рождения бабушка, дедушка, дядя, друзья родителей передают деньги, отдавая сразу маме и папе. Я никогда не видел этих денег! Родители говорят о подаренных деньгах вскользь, тратя на нужды семьи в целом. Деньги сразу убирают на самый верх громоздкого шкафа. Однажды, когда я увидел, что оттуда “уплывает” очередная купюра, я сказал: “Они же мои!” Мамка пробормотала что-то невнятное и ушла в другую комнату.
[b]В одиноких прогулках я смог найти плюс. На сегодняшний день никто не отговаривает меня от совершения поступков! Друг боится высоты, поэтому мы всегда обходили многоэтажки стороной, а теперь я захожу в них и поднимаюсь на лифте на самый высокий этаж. Я люблю новые дома! Ищу открытые выходы на чердак. Редко, но они попадаются. И тогда я осторожно наступаю на новёхонький рубероид, пахнущий нагретой на солнце резиной. Тело становится похоже на пружинку: бёдра сдавливает холодным страхом, я чуток сгибаю пальцы, руки в локтях, колени, подхожу в полуприседе к краю и смотрю вниз. Мне нравится! Пару дней назад мамка так допекла, что я подумал, не сброситься ли мне с крыши, но решил, что двенадцать лет маловато, чтобы отрядить жизнь в категорию “ненавижу”. А вот родителей я не могу запихать ни в одну из категорий, так как не испытываю к ним злости, но и вселенской любви тоже, я лишь хотел бы, чтобы они говорили правду, были настоящими, такими, какие есть. Но они не показываются, прячутся, остаются незнакомцами, у которых есть право командовать мной. Я бы хотел познакомиться и помочь им. Мне кажется, им нужна помощь. Только вот я не могу понять какого характера! “На каждый новый год я загадываю желание и прошу только одного, чтобы папа и мама не ругались! Мамка всегда вызывается отнести моё письмо для Деда Мороза на почту. Но, наверное, я неправильно указываю на конверте адрес получателя…” - мальчик перестал делать записи и какое-то время молча взирал на них. “Я доверяю бумаге, но не доверяю людям, если родители прочтут то, что я тут изложил, они снова