Ржавое Солнце Часть 1.

внутренности, и Халере хотелось убежать отсюда подальше.
Она видела, как слепой обошел Титьку, медленно переставляя ноги подошел к Люси, обнюхал её шевеля ноздрями, приближая лицо прямо к шее, девушка сжалась будто из неё выкачивали жизнь. Штырь ничего не сказал, только с отвращением сморщился.
Потом он присел над Титькой, нависая над ней как утёс, его дыхание было тяжелым, прерывистым, свистящим. Он достал нож — длинный, зазубренный, с матовым блеском. Провел холодным кончиком от ее виска, по щеке, до самого подбородка. На бледной коже протянулась тонкая розовая царапина, и алой, медленной росой проступили бисеринки крови.
Остриё ножа приблизилось к Титькиному левому глазу. Коснулось века. И ничего не произошло. Не было, ни всплеска ужаса, ни ненависти. Штырь чувствовал, что его враг лежит без сознания.
Не такой он представлял их встречу. В своих снах, что дарили ему надежду, он ночь за ночью прокручивал этот миг. Она должна была стоять перед ним — живая, дрожащая, с хрустальным перезвоном страха в ауре. С ужасом, сочащимся из каждого поры.
Ему нужны были её мольбы, попытки отползти, её последнее осознание того, кто теперь хозяин её судьбы. А это… это лежащее у его ног дерьмо, было полутрупом. Резать на части неподвижную плоть, не слыша предсмертного хрипа, не чувствуя пляски агонии — это было так же бессмысленно, как оживлять трухлявое дерево. Не было в этом ни музыки, ни кайфа. Одна пустота.
— Я же приказал доставить мне её живой и невредимой… — его голос внезапно обрёл металлический, звенящий оттенок. В нём чувствовалась медленно закипающая буря. Он, приподнялся, сделал шаг вперёд, его лицо было обращено туда, где стояли Клык и Халера. — А вы, что с ней сделали?
Клык, уловив опасную нотку, сразу отступил к скрипучей двери, готовый в любой момент сорваться в галоп.
— Босс, она такая и была! — крикнул он, делая еще один шаг назад, голос его звучал обижено и трусливо. — Мы её такой и нашли! Я-то не причём! Скажи, Халера.
Халера промолчала – это Клык стаскивал Титьку с койки и, что он там с ней делал, Халеру не касалось.
Штырь тяжело вздохнул и «уставился» в сторону Люси, прижавшейся к стене. Его ноздри дрогнули, улавливая витающий вокруг неё испуганный клубок растерянности и чего-то ещё… может быть информации? Он кивнул в её сторону коротким, резким движением.
— Говори.
Люси сглотнула, её взгляд метнулся от страшного слепого лица к замершим бандитам и обратно.
— Говорят… — она начала тихо, запинаясь. — Говорят, её паук укусил… На днях… У неё на затылке… — она мотнула головой в сторону Титьки, — шишка. С куриное яйцо.
По едва уловимому движению воздуха Штырь почувствовал, как от окна отделилась тень. Тихий бесшумно подошёл к распростёртому телу. Наклонился — его длинные пальцы в кожаной перчатке обхватили голову Титьки, приподняв её с пола, как будто это был мяч или некий неудобный предмет. Он осмотрел затылок, повертел голову в руках с бесстрастной, клинической любознательностью. Потом пальцы разжались. Голова Титьки с сухим стуком ударилась о серые доски. Звук был неживой, тяжёлый.
— Черная красавка, — констатировал Тихий своим безжизненным, шелестящим голосом, отряхивая пальцы. — Мерзкая штука. Сначала парализует, потом медленно жарит изнутри.
Штырь замер. Разочарование начало замещаться другим чувством — досадой. Смерть от паука, это было чем-то не нужным. Оскорбительным. Его добыча должна была сдохнуть по его воле, а не по прихоти ядовитого насекомого.
— Жить будет? — вырвалось у него, и в голосе, помимо раздражения, проскользнула нотка чего-то, что могло бы сойти за заботу. Ему отчаянно не хотелось, чтобы Титька умерла сама, тихо, украдкой, без его усилий. Это лишало бы смысла всё: и потерю глаза, и эту пожиравшую его изнутри жажду мести.
Тихий в ответ лишь медленно пожал плечами. Его тень на стене повторила движение, будто расписываясь в бессилии перед судьбой.
— Кому как повезёт. Паук мог быть молодым, мог старым. Яд — слабым, и доза… сколько яда он впрыснул? — Он помолчал, глядя на бледное, покрытое испариной лицо Титьки. — Шансы… пятьдесят на пятьдесят.
Штырь стиснул зубы. Его идеальный, выстраданный, в ненавистной темноте сценарий, рушился, превращаясь в грязную и неудобную проблему. А он ненавидел проблемы, которые не мог проткнуть ножом или раздробить монтировкой.
— С ней парень был… — голос Штыря прозвучал тише, но от этого не потерял тяжести. Каждое слово было словно отшлифованный камень, готовый обрушится на голову.
Он снова развернулся в сторону Халеры, и она почувствовала, как его «взгляд», за грязной повязкой, прожигает ее насквозь:
— Где он?
Халера почувствовала, как подкашиваются ноги. Воздух в комнате стал густым, как кисель, и каждое слово давалось с трудом.
— Мы его… там оставили… — она выдохнула, слова выскакивали путано, неохотно. — На ферме. Связанного.
Халера отшатнулась к шершавой стене, пытаясь найти опору, понимая всей дрожащей душонкой, что совершила не просто ошибку, а нечто непоправимо глупое. И, как загнанный зверь, попыталась свалить вину на другого:
— Клык сказал! «Давай, — говорит, — фермерскую дочку возьмем…» Папашка, мол, ейный будет жратву нам таскать за неё… а тот парень… он же никому не нужен…
Штырь не перебивал. Он слушал, и каждая ее фраза казалась все тупее и тупее. Когда она замолчала, он медленно, с театральной усталостью повернул голову к силуэту Тихого, замершему в тени.
— Вот, что значит поручить работу долбоёбам, — проговорил он бесстрастным, уставшим от всего на свете шепотом, который, однако, был слышен каждому. В его голосе не было даже злости — лишь ледяное, всепоглощающее презрение. — Повесить бы вас на собственных кишках… да возиться лень.
Он тяжело опустился на свой импровизированный стул из ящиков. Дерево скрипнуло под его весом. Казалось, весь его гнев схлынул, оставив после себя лишь густую, горькую усталость. Но в этой усталости зрело что-то другое. Он сидел неподвижно, его пальцы медленно постукивали по коленке.
Успокаивало — нет, грело изнутри — только одно. Простая, железная логика. Этот придурок, этот «парень» … он непременно явится. Явится за своей тощей кралей, со своей глупой идеей спасения, со своим жалким понятием о чести. Идиоты всегда возвращаются. Это был закон, понадежнее закона тяготения.
Уголки его губ под повязкой дрогнули, натягиваясь в подобие улыбки, лишенной всякой теплоты.
— А вот тут, — тихо, почти для себя, прошептал Штырь, — мы и повеселимся. Нужно будет поторопиться. И все устроить… красиво.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Халеры и далеким шумом ветра в развалинах. Но теперь в этой тишине уже висело ожидание. Ожидание новой игры, где слепой паук уже начал плести свою зловещую паутину.
— Тихий, сделай так, чтобы она не убежала, — Штырь кивнул на Титьку, — башкой за неё отвечаешь…
          — Не убежит, босс... — Тихий повернулся к двери. — Гнус, тащи сюда молоток...


IV
После того как рейдеры ушли, Сид перетер веревки на запястьях, об острый угол каменной плиты фундамента, чувствуя, как волокна медленно, одно за другим, поддаются и рвутся.
 Освободившись, он дрожащими от напряжения руками, помог освободиться Блэйку. Фермер, не говоря ни слова, тут же бросился к жене, его широкие плечи были сгорблены от горя. По счастью, Конни была жива. Только кожа на голове пробита в нескольких местах, а на полу растекалось коричневым пятном небольшое кровяное пятно.
А Сид тем временем, игнорируя ноющую боль в висках, отыскал БОБа в навозной куче. Найдя его, он старательно, с почти ритуальной тщательностью, обтер грязь с корпуса и завернул его в чистый, отыскавшийся неподалеку кусок полиэтилена. На мгновение он замер, глядя на серый цилиндр в руках, а потом снова закопал его в навоз, в самую глубь кучи.
— Извини, брат… но тут тебя вряд ли кто будет искать. А я за тобой ещё вернусь.
Последнюю фразу Сид произнес не очень уверенно, и его слова растаяли в воздухе, бессильные и пустые. Но БОБ все равно их не слышал.
Сид вернулся в дом, в ноздри нахально влез запах разорения: внутри все было перевернуто, вещи, что остались, были разбросаны, посуда частью разбита, частью собрана в бесформенную, бессмысленную кучу, будто кто-то безумный пытался слепить из осколков нелепую фигуру. Сид, подобрал с пола кухонный нож, и холод рукояти на мгновение вернул ему всю простоту ощущений.
Он уже было направился к выходу. Времени на то, чтобы спасти Титьку, оставалось безумно мало, и каждая секунда гудела в ушах навязчивым, тревожным тиканьем.
— Погоди-ка, — хриплый голос Блэйка Эбернети остановил его. Фермер стоял, тяжело опираясь о косяк, — уж не собираешься ли ты с этой ковырялкой, против трёх головорезов?
Сид раздражённо отмахнулся:
— У тебя есть другие варианты?
— Ну если у тебя будет пара минут…
Блэйк Эбернети, как и все фермеры Пустоши, был человеком запасливым до кончиков ногтей. Покопавшись в тайнике за домом, под половицей пропитанной запахом земли и пыли, он вытащил потрёпанную, но прочную сумку. Из нее на свет божий явились два добротных гладкоствола и скромный, тщательно пересчитанный запас патронов, завёрнутых в промасленную тряпицу. Тридцать штук — не велик арсенал для войны, но хоть что-то. Была еще большая коробка с холостыми патронами, Эбернети выменял её на ведро тошки.
Этого дерьма была пара сотен штук.
— Я ими ворон отпугиваю, — пояснил Блэйк.
На пороге появилась Конни. Голова в бинтах казалась непропорционально большой, отчего лицо выглядело кукольно-маленьким и мертвенно-белым. Её тень вытянулась по полу, длинной, ломкой чертой, будто знак препинания в этой тяжёлой повести:
— Вы куда собрались?          — Не твоё дело, — буркнул Блэйк, даже не оборачиваясь.
         — Может, стоит попробовать добраться до Сенкчуари... Там минитмены, Блэйк… Может, они смогут помочь... если, конечно, найдут время для таких, как мы.          — Вот именно, Конни, «для таких, как мы» … — Блэйк горько усмехнулся, и в этой усмешке слышалась вся горечь сложившейся ситуации, — После резни в Квинси минитмены уже не те… У них и без нас проблем хватает… А время идёт.
Как идти в Конкорд договорились не договариваясь, и так всё понятно. Отпечатки копыт Брамина в рыжей пыли, не дадут ошибиться.
В погоню вышли налегке, надеясь догнать рейдеров ещё до темноты, пока та не скрыла все следы.


V
Сид двигался по Пустоши привычно и тихо, будто его ноги сами знали, куда наступать. Каждый его шаг был продуман — он обходил сухие ветки, ступал на мягкую землю вместо сухих листьев, его силуэт сливался с тенями и неровностями рельефа.
Блэйк топал чуть позади, тяжело шаркая ногами. Для дела он переобулся, в старые, рассохшиеся от времени, ботинки, которые, казалось, сдавливали стопу с ехидной насмешкой, как самые что ни на есть зловредные тиски.
Эбернети плелся, сопел и кряхтел, будто тащил на спине целую ферму. Временами он глухо подкашливал, морщился, и синева на переносице, проступающая сквозь слой пыли, напоминала о недавнем коротком, и жестоком знакомстве с кулаком рейдера.
Сид отвык от такого шума за спиной. Титька всегда двигалась тихо, будто лиса, ее чутьё безошибочно обнаруживало подозрительные места. А