Ржавое Солнце Часть 1.

был новый, бесконечный счёт, ведущийся не на бумаге, а в цепкой глубине его памяти, где цифры растворились, остались лишь отблески тишины и момента, предшествующего вечному покою.
После войны многое изменилось. Он не стал полноценным гулем, — и не остался человеком. Радиация коснулась его, но не съела разум, оставила нос, иссушила кожу до серого, пергаментного оттенка и сохранила вечный голод, который он научился утолять, не привлекая внимания. Длинный кожаный плащ и широкополая шляпа скрывали его внешность от чужих глаз и ненужного солнечного света, который, хоть и не был смертельным, но всегда пощипывал кожу неприятным жжением.
Тихий любил эту жизнь среди рейдеров. Здесь можно было убивать, не считаясь ни с чем, не прячась, не заботясь о чистоплотных бостонских детективах или дотошных журналистах. Его бледные, почти бесцветные глаза, скользили по комнате, впитывая детали вечернего ритуала.
Ломка, сгорбившись над крошечной горелкой, нагревала в металлической ложке бурую, вязкую жидкость. Её пальцы, испачканные сажей и бог весть чем ещё, слегка дрожали, а губы шептали бессвязные отрывки стишков или медицинских формул. Химический, приторно-сладкий запах вился вокруг неё клубами. Она уже давно погрязла в лабиринте своей зависимости.
У двери, на корточках, Гнус с поразительной тщательностью точил опасную бритву о ремень. В последнее время Штырю нравилось часто бриться. Тихий догадывался об истинной причине: слепой кайфовал не от гладкой кожи на щеках, а от липкого страха, который исходил от Гнуса при каждом прикосновении лезвия к лицу главаря.
Внизу, из-под дыры в полу, доносились приглушённые звуки — ворчание и щелчки. Там, на первом этаже, копошились двое «мулов», рабы, возивших Штыря в тележке. Они давили вшей в своих лохмотьях, и этот монотонный звук был частью вечерней симфонии.
Тихий видел, что Штырю скучно. Слепой сидел на ящиках из-под патронов, неподвижный, как истукан, но пальцы его слегка барабанили по дереву, выдавая нетерпение. Наконец, он повернул голову в сторону двери:
— Гнус, ну-ка побрей меня… чёта зарос я.
Гнус вздрогнул, словно его ударили плёткой, и засуетился. Он схватил жестяную миску с мутной водой, кусок серого мыла, кисточку-помазок, бритву, лезвие которой блеснуло в косом луче солнца.
Процедура началась. Штырь, не двигаясь, позволял Гнусу намыливать ему щёки и шею, но тут же, тихо и ядовито, начинал его поддевать:
— Ты не вздумай, мразь, мне по горлу чиркануть... Что ты помазком вихляешь, как шваброй?
Тихий наблюдал, за движениями Гнуса, медленными и боязливыми. Но от ошибки это его не спасло. Штырь вздрогнул, его рука дернулась, как для удара.
— Следующий порез — последний в твоей жизни, — прошипел Штырь, и на его лице, покрытом мыльной пеной, читалось холодное удовольствие.
Он двинулся с пугающей для слепого точностью — его рука молнией впилась в мочку уха Гнуса, сжала и дёрнула вниз. Гнус взвизгнул, высоко и жалко:
— Прости, босс, я случайно…
Воздух в комнате сгустился, наполнившись страхом Гнуса — терпким, знакомым и, как можно было догадаться, желанным для Штыря. Тихий лишь наблюдал. Он не «чувствовал» страх, как Штырь с его мистическим восприятием, но отлично видел его последствия — бледность, испарину, дрожь в пальцах.
Когда бритьё закончилось, Гнус выглядел подавленным и смертельно усталым. Он украдкой посмотрел на Тихого и сделал едва заметный кивок в сторону выхода. Рейдеры давно усвоили: у Штыря слух, как у совы. Говорить при нём о чём-то важном — самоубийство. Поэтому, если нужно было что-то обсудить, они писали ветками или пальцами в густой пыли, на полу или на улице.
Тихий бесшумно соскользнул с подоконника и вышел вслед за Гнусом на улицу. Гнус, озираясь, быстро присел, и кончиком бритвы начал выводить корявые буквы в слое рыжей пыли на обочине:
«У босса чёрная кровь.»
Тихий прочёл надпись. Его бесстрастное лицо ничего не выражало. Он не был удивлён — странности Штыря после потери последнего глаза были очевидны. Он лишь медленно поднял палец и приложил его к своим тонким, бескровным губам: «Молчи».
Потом, тем же пальцем, он стёр надпись, раскидав пыль в бессмысленное пятно. Его взгляд, холодный и расчётливый, встретился с испуганным взглядом Гнуса. Тихий не знал, что случилось с главарём, но он знал людей. И знал, что Штырь меняется. А в меняющемся мире нужно быть особенно осторожным. Особенно такому древнему хищнику, как он.
Он повернулся и бесшумно зашагал на верх, в свой угол, подальше от солнечных лучей, чтобы снова слиться с тенью и наблюдать. Ведь охота, как и война, никогда не заканчивается.
Штырь вдруг взволнованно приподнялся.
Издалека в уши влилась поступь невольничьего каравана. Словно искалеченная многоножка затопала по старому асфальту. Вот бухают сапогами Гиря и Клык, шаркает надорванной подошвой Халера, Брамин частит своими копытами, и еще одна пара ног. «Пленница» — догадался Штырь. Внутри радостно зажурчала злость и трепетное ожидание: «Неужели они эту крысу поймали?».
Штырь завибрировал ноздрями, пытаясь уловить Титькин запах. Его-то он запомнил на всю жизнь, но кроме помойной вони с улицы ничего не учуял.
На второй этаж, по скрипучей, засранной мусором лестнице, ворвался запыхавшийся Гнус. Он споткнулся о порог, едва не грохнувшись на пол, и замер перед слепым, пытаясь втянуть воздух в лёгкие. От него несло потом и восторгом.
— Идут, босс… — выпалил он, захлёбываясь словами. — Там эти… ну которых ты посылал… ведут их…
Штырь, до этого неподвижный, как каменное изваяние, медленно повернул к нему голову. Грязная повязка скрывала глазницы, но выражение лица, искажённое внезапной злобой, было довольно красноречиво.
— Я щас тебя пошлю, — прозвучало низко, почти без интонации, но каждый слог был отточен, как бритва Гнуса. — Говори толком, мразь. Кто идёт? Кого ведут?
Гнус почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Он проглотил комок, стараясь выстроить слова в хоть какой-то порядок.
— Клык с Халерой… — протараторил он. — Из разведки вернулись… Брамина ведут…
Воцарилась секундная тишина, натянутая, как нерв. Потом Штырь резко, с неподдельным изумлением, переспросил:
— Какого, к дьяволу, брамина? На хрена мне брамин?
Его голос, обычно хриплый и ровный, закипал от злости. Он не видел, как Гнус пятится, но чувствовал — страх подчинённого пульсировал в воздухе частыми, лихорадочными всплесками.
— Обычного… — запинаясь, пробормотал Гнус, уже мысленно проклиная себя за желание сообщить первым эту новость. — С двумя головами…
Злость слепого была тихой, но от этого не менее страшной. Она висела в затхлом воздухе комнаты тяжёлой, невидимой пеленой, и Гнусу захотелось провалиться сквозь старые доски, лишь бы не быть мишенью.
Штырь потянулся за ножом, испуганный рейдер не ждал развязки, кубарем скатился по лестнице вниз, приложился головой об угол, и выскочил на улицу.
Он деловито, пытаясь сохранить остатки достоинства, подскочил к подходившему Клыку:
-— Босс не доволен, на хрена, говорит, вы с собой брамина приперли?
— А чо нам все это барахло на себе тащить? — Клык, показал рукой на груз и остановился, недоверчиво глядя на Гнуса.
Гнус подскочил к брамину, стал лихорадочно ощупывать мешки. Нащупал узел с едой, быстро его отвязал. Клык поперхнулся мухой от такой наглости, он схватил Гнуса за воротник и встряхнул так, что у того затрещали позвонки:
— Ты охренел, что ли?..
Испуганно сжавшись, Гнус забегал глазами, словно загнанный зверёк:
— Я для босса… Отвали… Я для босса…
— Сам отдам, — рыкнул Клык, отобрал у него узел и отвесил звонкого подзатыльника. Гнус отпрыгнул, сопровождая свой отход злобным шипением.
Но возле двери дома Клык смалодушничал, и на верх первым не поднялся, может Гнус правду сказал, что Штырь из-за брамина взбеленился? Совсем слепой с ума сошёл. Всодит в брюхо нож… этот — не Змей, церемонится не будет — до позвонков рассекёт.
Халера бросила на Клыка взгляд, от которого мог бы закипеть лед и брезгливо сморщилась
— Гиря, отвязывай пленницу, — бросила она походя. Её голос был низким, сиплым от усталости, но в нём слышалось привычное, не терпящее возражений, право распоряжаться.
Гиря недовольно замычал в ответ, но послушался — медленно заковылял к животному, его неуклюжие пальцы принялись возиться с узлами на верёвках.

III
А в доме, в гнетущей полутьме запылённой комнаты на втором этаже, ждал Штырь. Он сидел на ящиках, неподвижный, как каменный истукан, высеченный из куска мрака. Его лицо, было обращено к умирающему закату, который он не мог видеть, но ощущал его кожей — тепло уходящих лучей на щеках, смену звуков с улицы. Он просто ждал. И это молчаливое ожидание давило на всех словно пресс.
Дверь со скрипом распахнулась, впустив волну уличного шума и запахов. Гиря, пыхтя от натуги, ввалился в комнату. Не тратя времени на церемонии, он просто разжал руки. Тело Титьки, безвольное и обмякшее, с глухим стуком шлёпнулось на пол, подняв облачко серой пыли. Она не издала ни звука.
Халера, войдя следом, действовала с холодной уверенностью. Она толкнула Люси к ближайшей стене, прижав её плечом к шершавой штукатурке, и зафиксировала конец веревки в своём кулаке, словно держа на коротком поводке непослушного щенка. Её глаза скользнули по комнате, определяя общее настроение. Взгляд скользнул по фигуре Тихого, замершей в углу. Тот не шевельнулся, лишь медленно перевёл свои безжизненные глаза на Штыря, а затем едва заметно провел пальцем по тонким, бескровным губам. Тихо, мол, — Халера лишь кивнула в ответ.
Гиря, героически исполнив свою миссию, отступил к входу. Он стоял, тяжело дыша, его надутое серьёзностью лицо было влажным от пота. А слюнявые, толстые губы двигались, придавая ему вид усталой, перекормленной собаки.
Позади, на верхних ступенях лестницы, нерешительно топтался Клык. Он будто боялся пересечь невидимый порог комнаты, чувствуя на спине холодок возможной расплаты за брамина. Ещё дальше, внизу, слышалось суетливое шарканье и бормотание — это Гнус метался в поисках то ли одобрения, то ли приказа, чтобы хоть как-то обозначить своё существование.
Ломки, не было видно вовсе. Казалось, она растворилась в самом затхлом воздухе дома, предпочтя туман наркотиков мрачной ясности происходящего. В комнате теперь царило тяжёлое, выжидательное молчание, которое нарушали лишь прерывистое дыхание Люси и тихое, ровное посвистывание ветра в щелях стен.
Со стены отвалился кусок штукатурки и сухо стукнулся об пол, разбившись на кусочки помельче. Люси вздрогнула, покосившись на подругу по несчастью, трупом валяющуюся на полу. Это из-за неё все.
Дочь фермера была похожа на зашуганного, вспотевшего, воробья, её взгляд скользил по рейдерам, пытаясь понять, что этим людям от неё надо? Что она им сделала плохого? И ответа не было, только слепая, животная угроза.
Халера подняла глаза к дырявой крыше, и засмотрелась на паучка, ловко скользящего по паутине, к пойманной, звенящей букашке.
Штырь встал. Под его телом грузно хрустнули доски. Халера вздрогнула от резкого движения. Вроде бы ей и боятся нечего, но все равно... кто-то бросил ей в кишки ледышку, да и оставил там. Ледышка вздрагивала от сухих, хрустких шагов, холодила