Ржавое Солнце Часть 1.

скидывая с плеча гранатомет.
— Тихо, идиот! — Халера схватила его за плечо, ногтями впиваясь в грязную кожу. — Работаем без лишнего шума… Если тут есть хозяева, не хватало ещё переполоха… Только ножи.
С ножом Гиря не очень дружил, куда интересней бабахнуть из гранатомета, и потом просто ходить и пересчитывать трупы. Приказ Халеры его конечно расстроил.
— Я вот Штырю пожалуюсь… — шепотом забасил Гиря, попятился, и наступил на ветку.
Тишину возле фермы Эбернети разорвал хруст из-под сапога Гири.
— Что б ты сдох… — вполголоса прорычал Клык, его глаза сверкнули яростью, но тело оставалось неподвижным, как у волка перед прыжком.
Человек возле костра не проснулся даже от хруста. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, а из полуоткрытого рта капала слюна, смешиваясь с грязью в уголке губ.
— Да он пьяный… — догадалась Халера, уловив ноздрями запах перегара. Она достала из-за пояса грязный тряпичный кляп, протянула Клыку. — Свяжи его, только тихо.
Клык снял с плеча веревку, наклонился над спящим, и в этот момент парень невольно дёрнулся во сне, будто почувствовал опасность. Клык замер на секунду и тут же набросился на жертву, прижимая коленом к земле,
Сид ничего не понял спросонок, только боль и хруст в вывернутых суставах, грубое пыхтение за спиной и… странное жужжание огромного количества мух. Бесконечное, назойливое, жужжание мух. Сид попытался было позвать на помощь, но только открыл рот, как ему тут же запихали в глотку грязный, вонючий, кляп.
Клык закончив с связыванием Сида, приподнялся.
— Всё, — облегчённо выдохнул он, оглядывая ферму холодным, оценивающим взглядом.
Гиря, поднял с земли пустое ведро, заглянул внутрь, понюхал, и швырнул его в кусты. Его глаза были особо равнодушны к происходящим событиям, как у лягушки наблюдающей за волнами.
Связанный дернулся еще, пытаясь встать.
— Тише, тише, красавчик, — прошипела Халера, прижимая нож к его виску. — Не порть нам охоту… Титька здесь?
Сид отрицательно замотал головой. Чересчур поспешно видимо. Его взгляд метался от одного рейдера к другому, но в его глазах читалась лишь путаница — как будто он всё ещё пытался понять, где заканчивается сон и начинается кошмар.
— Значит здесь, — Халера, одобрительно похлопав Сида по плечу, поднялась.
Толкнула Сида ногой, и он грузно повалился на бок, лицом в потухший костер. Теперь он видел только сапоги рейдеров и тени, удлиняющиеся в утреннем свете. Где-то рядом хмуро чавкал брамин — единственный свидетель его пленения.
IV
 Люси, заспанная и злая, вышла на порог, завернутая в отцовскую рубаху, которая болталась на ней, как мешок. Она зевнула, потянулась и схватила ведро для дойки. Солнце светило сквозь деревья, лениво выбираясь из-за мутного горизонта.
Три фигуры замерли в гуще колючего кустарника, сливаясь с рыжей листвой. Солнце, поднимаясь выше, било в спину, и Халера чувствовала, как под кожаной курткой медленно расползается мокрое пятно пота.
Она смотрела на Люси, на её домашний, ухоженный вид. На обработанные, аккуратные грядки, на дымок из трубы. На жизнь, которой у неё никогда не было и не будет. И в груди закипала знакомая, едкая смесь зависти и презрения. Сейчас они всё это сломают. Навсегда.
Медленно, почти не дыша, она вытянула руку и указала на девушку. Длинный ноготь, обкусанный и грязный, дрожал в воздухе не от волнения, а от еле сдерживаемой ярости.
Клык, прижавшись к земле, кивнул. Его лицо, облепленное мухами, исказилось в беззвучной усмешке.
Гиря зевал.
Люси, шаркая по земле босыми ногами, с раздражением открыла хлипкую калитку в загон.
— Ну давай, рогатая скотина, — проворчала она, шлепнув ладонью по спине животного.
Брамина она не любила. Он всегда норовил лягнуть её в бок, а молоко у него было жирное и вонючее. Но сегодня Люси даже не успела присесть на табурет — её взгляд зацепился за движение у старой кучи мусора. Она вздрогнула: за забором, среди бурьяна, мелькнули три тени. Три фигуры. Три пары сапог, перемазанных в грязи по самые голенища. Три взгляда, которые скользнули по её телу, как ногти по точильному камню.
Клык, заулыбавшись, помахал ей рукой, как старой знакомой.
— Мама, — прошептала Люси, и ведро с грохотом упало на землю.
Она рванула к дому, но сапоги рейдеров уже топали за ней. Дверь захлопнулась, рука потянулась к щеколде — и… дверь с хрустом слетела с петель под ударом плеча Гири.
Внутри пахло едой и домашним уютом. Блэйк вскочил со стула, не успев даже раскрыть рот. Кулак Клыка врезался ему в солнечное сплетение, второй — в переносицу. Фермер рухнул на пол, хрипя и выплевывая кровь, а Халера уже схватила Люси за волосы, тянула её на выход.
— Не трогай её! — взвизгнула Конни, она бросилась к Халере, отрывая её руку от волос дочери, царапая ногтями рейдерское запястье.
Гиря, молчаливый и неповоротливый, словно гора человеческого мяса, перехватил Конни за воротник. Раз — и голова женщины звонко стукнулась о стену. Тело обмякло, как мешок с зерном, и сползло на пол.
Клык пнул ногой скрюченного Блэйка Эбернети, и встал посреди комнаты осматривая поле битвы. По столу разлилось молоко из опрокинутых бокалов, заливая разрезанный на части пирог. Молоко стекало на пол образовывая серую, грязную, лужу на полу. Рейдер довольно ощерился, отломил кусок пирога, и запихал себе в рот смачно причмокивая.
Клык ввалился в соседнюю комнату, пропуская вперёд себя жужжание мух. В тусклом свете, пробившемся сквозь занавешенное окно, он увидел Титьку. Она лежала на узкой койке, прикрытая лоскутным одеялом. Лицо её было бледным, как мел, с темными полукружьями под глазами, губы запеклись в неестественно яркое, лихорадочное пятно. Дыхание было поверхностным, прерывистым, будто ей снился тяжёлый, удушающий сон.
— Эй, а ну ка вставай! — рявкнул Клык, не видя в её неподвижности ничего, кроме лени или строптивости.
Она не отозвалась. Даже не дернулась.
— Ты че, оглохла? — он шагнул вперед, сапог гулко стукнул по кроватной ножке. Наклонился.
Только тогда он заметил неестественный жар, исходивший от её тела, и тонкую сетку пота на лбу. Но его это не тронуло. В Пустоши болеют все. Выживает — не каждый. А Штырь просил привести её, не уточняя, в каком именно состоянии.
— Я тут с тобой валандаться не собираюсь, — прошипел Клык, и с внутренним торжеством, впился грязными пальцами в её волосы.
Потянул. Голова Титьки безвольно подалась, глаза приоткрылись, но в них не было ни присутствия, ни страха. Только мутная, болезненная пустота, в которой плавали отблески из другого мира. Она что-то пробормотала — но слов было не разобрать.
— Ну пошли к папочке, — проворчал Клык, стаскивая её с койки.
Для Клыка она была легкой, почти невесомой — только кости, обтянутые тонкой кожей. Словно вся жизнь уже вытекла, оставив лишь эту хрупкую, едва живую оболочку.
Клык протащил её через комнату, мимо опрокинутого стула и разбитого кувшина с водой. У порога он не стал церемонится, резко дёрнул её за волосы верх и сбросил с невысокого порога на утоптанную землю двора.
Титька упала почти беззвучно, как мешок с тряпьём. Тело её странно, по-кукольному перекрутилось, одна рука заломилась за спину. Пыль медленно осела на Титькино лицо. Она не кричала. Не пыталась встать. Только веки дрогнули, и из приоткрытых губ вырвался короткий, хриплый выдох.
Халера, наблюдавшая за этой процедурой, лишь брезгливо поморщилась.
— Живая? — коротко спросила она, глядя на неподвижную фигуру.
— Вроде дышит, — отозвался Клык, вытирая ладонь о штанину, будто прикосновение к её волосам оставило на нём что-то липкое и неприятное. — И то хреново. Как бы тащить не пришлось.
— Загрузим её на брамина…, — безразлично сказала Халера, — ну не в руках же её тащить.
Гиря, громко шмыгая носом запихивал в рот последний кусок пирога.


V
Сида приволокли поближе к порогу, чтоб не выкинул какой-нибудь трюк. Он видел, как рейдеры потрошили хижину Эбернети, стаскивая все ценное к выходу и нагружая брамина. Видел, как мимо протащили Титьку, как её связали, хотя она и не могла убежать. Потом притащили Люси. Неподалеку лежал Блэйк Эбернети с разбитым лицом. С него бесцеремонно стащили ботинки. Собственно, и с вещами самого Сида, и с Титькиными, тоже никто особо не церемонился.
Клык вывернул рюкзак на изнанку, раскидывая содержимой грязными сапогами. Развернул куртку, в которую был завёрнут БОБ, повертел в руках блестящий блок управления, и не найдя ему применения выбросил в кучу браминьего навоза. Инструменты раскидал ногами по двору. Оставшиеся патроны, забрал себе.
Титькиным вещам повезло меньше. Халера нашла в её рюкзаке зелёное платье, подаренное Пенни и вертелась, прислонив его к себе.
— Глянь-ка, Клык, а Титька-то никак замуж собралась?
Клык потискал пальцами подол платья:
— Дай-ка мне… — Он вырвал из рук Халеры платье и резко разорвал пополам, одной половинкой платья он стал счищать грязь со своих сапог, вторую — отдал Халере.
Та от такого поворота даже заикаться начала:
— Ты… Ты… ду-дурак что ли?! Я его хотела себе оставить…
— У тебя жопа в него не влезет, — огрызнулся Клык.
— Да пошел, ты…
Гиря тем временем подобрал кусок мыла, выпавшего вместе с платьем, понюхал, сморщился, и смачно откусил. Халера совсем дар речи потеряла, она молча отобрала у него остаток мыла и спрятала в карман.
— Два дебила… — Рейдерша выругалась вполголоса, наблюдая как Гиря пускает гроздья серых пузырей изо рта.

Осколепок зеркала она просто растоптала каблуком.
 Где-то на краю сознания Титька, придя в себя от криков и боли, услышала хруст. Грязный сапог давил что-то хрупкое. Она приподняла голову и увидела, как под грязным каблуком Халеры дробится её маленькое зеркальце. В мелких осколках на мгновение отразились голубые ошмётки неба — чистого, холодного, невозмутимого.
Сквозь туман в сознании она чувствовала, как её связывают. Чужие руки, грубые и наглые. Запах пота, грязи и брамина. Крики Люси... нет, это кричала она сама. Много лет назад.
«Мама... папа... простите». Мысль пронеслась ясно, как молния. Она снова была той девочкой. Их не спасти. Себя не спасти. Круг замкнулся. Платье, которое Пенни подарила ей как билет в другую жизнь, теперь рвали на тряпки. Зеркальце, в котором она пыталась разглядеть не рейдершу, а себя, превратили в пыль. Они стирали её. Стирали всё, что она пыталась в себе построить, возвращая к изначальному, удобному для них состоянию — вещи. Осколки неба в битом зеркале были последним, что она видела перед тем, как окончательно провалиться в тьму. Они были так же недостижимы, как и её будущая жизнь.
А Сиду казалось, что это происходит не по-настоящему. Не в реальности. Откуда взялось это платье?.. зеркало? Титька никогда не показывала ему эти вещи. Зачем они ей? Он видел, как гаснет свет в её глазах, прежде чем голова снова бессильно упала на землю. Это было не просто физическое истощение — это было признание своего поражения.
Кривоногий Клык подошел к ёмкостям с пивом.
— Это, что у тебя? — спросил он у связанного Блэйка, тыча пальцем в бочку.
— Пиво…
Клык открутил кран, набрал в ладонь серой жидкости, попробовал:
— А ни чё пойло… Гиря, тащи канистры.
Брамин с кучей барахла на спине выглядел как живая, шевелящаяся гора хлама. Его широкий, покрытый жесткой