Ржавое Солнце Часть 1.

людей лежит ствол, а у глупых — тряпка для посуды.
— У тебя вода есть? — Спросил Сид, с трудом усаживая Титьку за шатающийся столик. Тень лежала на бледных, почти прозрачных щеках. — Нам таблетку запить.
Труди, не отрывая острого взгляда от девушки, молча потянулась к умывальнику и налила в потертый жестяной бокал мутноватой воды. Поставила его на стол с глухим стуком.
— Что с ней? — настороженно спросила хозяйка, переведя взгляд на Сида.
— Паук укусил… — коротко ответил Сид, копаясь в кармане. Его пальцы нащупали гладкую коробочку, и он выложил её на стол рядом со стаканом. Картон был смят по углам, но этикетка с кривой надписью «Антибиотик» все еще была видна.
Труди, увидев коробочку, медленно прищурилась. Морщины у её глаз собрались в недоверчивые лучики.
— Постой-ка, — её голос стал тихим, почти заговорщицким. — Ты где эти лекарства покупал? Уж не у Старой ли Гретты, что на железнодорожной развилке?
Сид удивленно поднял на неё глаза, чуть отвлекаясь от попытки открутить крышечку. В глазах его мелькнуло замешательство, быстро сменившееся настороженностью.
— У неё… — подтвердил он. — А что?
— Она лекарства из старой штукатурки делает, — отрезала Труди, и в её голосе прозвучало не откровение, а привычная усталая горечь. — Пополам с мелом.
Сид замер, затем осторожно, будто боясь, что таблетка рассыплется, извлек из бутылька маленькую желтую пилюлю. Покатал её на ладони, поднес ближе к глазам. На солнце она отдавала неестественным, восковым блеском.
— Вроде как… в глазури, — неуверенно пробормотал он, пытаясь убедить сам себя, что все в порядке.
— Из чего она глазурь делает, — Труди мрачно усмехнулась, — тебе лучше не знать.
Она огляделась, будто проверяя, не подслушивает ли кто, и жестом, коротким и таинственным, подозвала Сида поближе. Он наклонился через стойку.
— Слушай сюда, — прошептала она, и в её шёпоте был не приказ, а совет бывалого человека. — Здесь неподалёку, у электрической вышки, ферма Блэйка Эбернети. Жена его, Конни… она не доктор, конечно. Но травами лечит. Она моего Патрика в прошлый раз из могилы вытащила, — крапивой, полынью, ещё чем-то… Поговори с ней, может она и с твоей бедой справится. — Она бросила взгляд на беспомощную Титьку, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — А эту дрянь, — она кивнула на «Антибиотик», — выбрось от греха подальше… И еще… ничего не покупай у Вольфа.
Сид долго смотрел ей прямо в глаза, ища ложь, или скрытую жажду наживы. Но видел лишь усталую прямоту, нажитый, тяжёлым жизненным опытом — цинизм, и странную, молчаливую солидарность с теми, кто тоже борется за то, чтобы дожить до утра. Она не врала. Это он чувствовал кожей.


IV
Дорога к ферме Эбернети растянулась на весь оставшийся день.
Солнце, будто раскалённая монета, медленно скатывалось за неровный горизонт, окрашивая Пустошь в незатейливый багрянец. Воздух ещё дрожал от дневного зноя, но уже чувствовалось дыхание приближающегося вечера —прохладное, обещающее покой.
Сид остановился, завороженный открывшейся картиной. Перед ними, будто иллюзия, странная хижина — причудливое сочетание выжженых солнцем досок и мятых жестяных листов, вплетенное в каркас старой металлической опоры. Казалось, дом вырос здесь сам собой, словно термитник, построенный безумной природой.
Аккуратные грядки с тошкой, маленькое поле с арбузами и тыквой — все это выглядело так неестественно мирно среди выгоревшей Пустоши.
В загоне лениво пережевывал жвачку брамин, его влажные глаза отражали последние солнечные лучи. Он шлепал хвостом по своим бокам, отгоняя назойливых мух.
На грядках с то́шкой возилась девушка — тонкая, загорелая, на вид ровесница Титьке. Лицо её было сосредоточенным и недружелюбным.
— Это ты Конни Эбернети? — окликнул её Сид, стараясь говорить как можно вежливее.
Девушка устало разогнулась, отбросила со лба прядь волос и уставилась на него взглядом, которым обычно смотрят на человека, топающего в грязных сапогах по свежевымытому полу.
— Ну я… — процедила она. — А чего вам тут надо?
Сид указал на Титьку, бледную как полотно. Она стояла, держась за забор, с трудом удерживая равновесие.
— Её ядовитый паук укусил… — голос Сида стал тише, почти умоляющим. — Нам сказали, что ты можешь помочь…
Девушка сверкнула глазами, будто её только что обвинили в краже:
— Никому я тут не помогаю… Валите отсюда.
Сид растерянно заморгал. Такого приёма он не ожидал. По словам Труди, Конни Эбернети была добрейшей женщиной, а перед ним стояла какая-то озлобленная колючка.
— Люси, с кем ты там разговариваешь? — из темноты дверного проёма донёсся громкий, хрипловатый женский голос.
Девушка резко обернулась, и Сид уловил в её движении нечто паническое.
— Ни с кем, мам! Брамин лягается!
Потом снова повернулась к Сиду, наклонилась ближе и прошипела:
— Бегите, пока целы. Сейчас отец с ружьем выйдет — и вам конец.
Сид невольно потянулся к оружию, пальцы нащупали шершавую рукоять пистолета. В этот момент на пороге показалась женщина в выцветшем, зелёном, комбинезоне. Вид у неё был настолько суровый, что он мысленно похоронил последнюю надежду на помощь. Шепотом выругался — Труди оказалась такой же мерзавкой, как и Гретта. Встречали их здесь, как прокажённых.
Женщина окинула их изучающим, холодным взглядом, не спеша вытирая ладони о рваную тряпку. Сид, стиснув зубы развернулся, чтобы уйти. Он подхватил Титьку под локоть, чувствуя, как её тело безвольно тянет вниз.
— Постойте… — вдруг негромко сказала женщина. — Вы, видимо, ко мне?
— Да пусть валят отсюда, мам! — Люси отчаянно махнула рукой в сторону леса.
— Помолчи. — Женщина бросила на дочь короткий, осуждающий взгляд, и та мгновенно притихла, уставившись в сторону незнакомцев.
Сид замер, не понимая этой игры. Напряжение повисло в воздухе густым, липким маревом.
— Я Конни Эбернети, — представилась женщина, и в её голосе не было ни дружелюбия, ни явной вражды. — А это моя дочь Люси… вообще-то она хорошая, но иногда на неё находит… с некоторых пор она не любит чужаков.
«Ага, хорошая», — скептически подумал Сид, наблюдая, как Колючка-Люси бросает на родительницу взгляд, полный немого бунта.
И в этот момент Титька вздрогнула — будто по её телу пропустили разряд тока. Резко обмякла, выскользнула из рук Сида и завалилась на сетчатый забор, сбивая с него клочковатые комья сухой пыли.
Она потеряла сознание.
Наступила секунда тишины, после которой всё завертелось с такой скоростью, будто кто-то дёргал за невидимые рычаги паники.
— Боже мой! — воскликнула Конни и бросилась вперёд, забрасывая тряпку на плечо.
Сид краем глаза заметил, как из двери дома выскочил мужчина с рыжей, колючей щетиной. В его руках не было никакого ружья — только растерянность на широком, загорелом, лице. Он замер, не понимая, что творится у него во дворе.
— Чего ты застыл, Блэйк?! — прикрикнула на него Конни, уже наклоняясь над Титькой. — Иди, помоги нам!
Потом резко повернулась к Сиду, и в её глазах читалась уже не суровая неприязнь, а деловая собранность:
— Что с ней?
Сид, опустившись на колени рядом с бесчувственной Титькой, во второй раз за день начал торопливый, скомканный рассказ: про паука, про укус на затылке, про лихорадку и про Гретту с её таблетками из штукатурки.
Блэйк неуклюже подбежал, его большие, грубые ладони помогли Сиду поднять Титьку. Тело её было безжизненным и в то же время обжигающе горячим.
— В дом, несите в дом! — Конни уже бежала к двери, жестом указывая путь. Она спешила, почти не глядя под ноги, и одновременно слушала Сида, кивая, впитывая каждую деталь его рассказа. Ее лицо было сосредоточенным, все прежнее суровое недоверие исчезло, уступив место деловой, жесткой решимости.
Сид, проходя мимо Люси, поймал её колючий взгляд. Та стояла в стороне, скрестив руки, и смотрела на всю эту кутерьму с выражением глубокого недовольства.
— Что? — огрызнулась она, смотря ему прямо в глаза. — Уже и пошутить нельзя?
Сид ничего не ответил. Без единого слова он ошпарил её холодной волной презрения. Люси невольно отступила на шаг, и вся ее бравада мгновенно сдулась.
В доме, пропахшем сушеными травами, печеной тыквой и теплом печки, царила напряженная суета. Титьку уложили на узкую, застеленную лоскутным одеялом кровать. Конни, ополоснула руки и сразу взялась за дело. Ее движения были быстрыми, точными. Она осмотрела рану на затылке, губы ее шептали что-то неразборчивое.
Она оглянулась на Люси, прислонившуюся к дверному проему:
— Сходи наверх, принеси мне траву, перевязанную жёлтой ниткой… Да смотри не перепутай, как в прошлый раз… И поставь воду кипятиться…
— Траву какую? Ту, что мы весной собирали? — Уточнила Люси.
Конни, кивнула и снова склонилась над больной, ловкие пальцы быстро расстегнули пуговицы на рубашке, обнажая шею и ключицу. И вдруг её движения приостановились. Она обернулась — медленно, как будто чувствуя тяжесть посторонних взглядов на своей спине.
— Вы чего глаза вылупили? — её голос прозвучал сухо, почти насмешливо. — Вам тут мёдом намазано, что ли?..
Сид и Блэйк, словно два пойманных на шалостях мальчишки, поспешно вышли из комнаты. Уже за дверью Сид услышал, как Блэйк бурчит что-то неразборчивое — про несносных женщин, их закидоны и эту вечную, непонятную суету, которая всегда приходит в дом вместе с чужаками.
Не зная куда себя деть Сид сел за стол, а Блэйк выскочил на улицу.Распаляясь, шлепнул брамина хворостиной, поддел пинком зазевавшегося кота, ушиб колено о порог, и понося весь мир отборной бранью ушел куда-то за угол.
Не смотря на всё это, Сиду, в доме Эбернети, было спокойно. Титьке оказывалось лечение. Судя по количеству сваленной по углам тошки и арбузов, голодным он сегодня не останется. Никто его не выгоняет и даже Люси, пробегающая мимо него с горячей кастрюлей, смотрит уже не так злобно.

V
Багряное зарево заката окончательно угасло, уступив место прохладным сумеркам. Пустошь погрузилась в тишину, нарушаемую лишь поскрипыванием старой вышки над домом Эбернети и далеким курлыканьем ночной птицы. Воздух, еще не остывший после дневного зноя, пах пылью, пеплом и сладковатым ароматом перезрелого арбуза.
Сид нашёл Блэйка возле небольшой заросшей могилы, за домом. Небольшой холмик, поросший жухлой травой, венчал самодельный крест — две трухлявые доски, сколоченные старыми, кривыми гвоздями, будто в последнем, отчаянном жесте любви.
Все в этом мире было покрыто ржавчиной, как эти кривые гвозди. И стены домов, и скрипящие электрические вышки, и судьбы людей — даже солнце, трусливо заползающее за горизонт, было ржавым.
Блэйк сидел прямо на земле и смотрел не мигающим взглядом на крест.
Сид слышал от Доры, что эти кресты были символом какой-то религии, а сторонники её поклонялись толи Господу, толи Господину, кто сейчас помнит? И называли себя его рабами. Зачем люди поклонялись рабовладельцу, это было не понятно.
У Доры тоже был серебряный крестик, он висел у неё на шее, на кресте был распят какой-то худой, изможденный мужчина, Сид, хоть убей, забыл, как его имечко. Но зато Дора учила, что при виде этого мужика, нужно было указательным и средним пальцем прикасаться ко лбу, потом к животу, потом к правому плечу, потом к левому…