Ржавое Солнце Часть 1.

шерстью круп служил идеальным пристанищем для всего награбленного: перекрученные веревками ящики, узлы с одеждой, мешки с тошкой и арбузами, три канистры пива, громыхающие при каждом движении. А поверх всего этого, словно жуткое украшение, болталась привязанная за руки Титька.
Перед тем как рейдеры ушли с фермы. Клык проверил надежно ли привязано награбленное, все ли ценное забрали. Люси он привязал к брамину сзади, прямо к хвосту. Чтобы не вздумала сбежать.
— Теперь у нас две Титьки, и брамин… — сказал Клык, как будто новость сообщил.
— А нужна ли нам вторая? — спросила Халера, показывая на Люси. — Штырь просил нас только одну привести.
— Это наши харчи… фермер за дочку за свою, будет каждый день нам жратву носить, — Клык нервно оскалился, подошел к Блэйку Эбернети, приставил нож к горлу — Слышь… ты… будешь в Конкорд, к музею, жратву таскать… Знаешь где это?
Блэйк обречённо кивнул.
— А то я твою дочурку выпотрошу и сожру… — Клык засмеялся, но его шутки даже рейдеры не поняли. Зато одна из мух воспользовалась ситуацией, и заскочила прямо в его ноздрю. Отчего смех Клыка перешел в чихание, кашель и поток матерных словосочетаний.
Брамина дёрнули за поводок, и маленький невольничий караван тронулся в сторону Конкорда, оставляя за собой лишь пыль, да разрушенные надежды.
Глава 13. Рассвет в Конкорде.
«Довоенные таблетки лечат всё: от лихорадки до скуки. Правда, иногда за счет печени».
Любимая поговорка врача-самоучки Гарри Балбеса.
«Говорят, надежда умирает последней. В Пустоши она просто притворяется мёртвой, чтобы не делиться пайком».
Циничные наблюдения хронического оптимиста.



I
Конкорд был близок — всего час пути. Но час этот растянулся в долгую, бесконечную киноленту. Ноги вязли в пыли, будто в ненужных воспоминаниях, превращая дорогу в безвременье.
Брамин, нагруженный тюками с награбленным добром, тяжело переставлял копыта, звякая полными канистрами на боках. По одной из них сухо стукала Титькина пятка. Этот ритмичный, глухой стук был единственной нитью, связывающей её с миром, который она не помнила.
Она не сопротивлялась — её запястья были стянуты грубой верёвкой, впивающейся в кожу, но боли она почти не чувствовала. Всё тело было чужим, тяжёлым и горячим, будто её набили раскалённой золой. Иногда она проваливалась в полную тьму, где не было ни звуков, ни мыслей, только жар, едкий и беспощадный. А потом внезапно выныривала — и реальность обрушивалась на неё обрывками.
Сапоги рейдеров взбивали пыль, и эта пыль, висела в воздухе, рыжая и противная, будто химический дым. Титька тупо смотрела вниз, пытаясь понять, куда ведет эта дорога. Но мысли растекались, как вода по горячему камню. Может быть нужно убежать. Зачем?.. Кричать… Кому?.. Всё видимо уже было решено. Кем? Она не помнила. Оставалось только жить, ждать и ненавидеть. И надеяться, что всё кончится быстро. Но что должно было кончится? Может быть эта дорога?  Даже её ненависть была смутной, далёкой, как эхо из другого времени.
Голоса доносились сквозь шум в её голове, будто из-под толстого слоя земли. Хриплый смех. Ругань. Чей-то протяжный, грубый голос, похожий на собачье урчание.
"Три, четыре — всех убьем…" — напевало это тяжёлое и глупое. Титька не понимала слов, но интонация впивалась в сознание, как заноза. Убить. Кого? Её? Или тех, кто был рядом? Она пыталась приподнять голову, но шея не гнулась, словно позвонки были из дерева.
Липкий пот, дорожная грязь, терпкий запах браминьей шкуры — всё это густо замешивалось с кислой вонью, сочившейся из канистр. А сквозь эту вонь пробивалось что-то ещё… что-то знакомое, сухое и противное. Порох. Пахло порохом. Откуда? В сознании вспыхнуло: резкий звук, синяя вспышка, тело, падающее в темноту…  Нет, это было раньше… Холодные стеклянные глаза, бездушный взгляд… То же не то. Она дёрнулась — и верёвка снова, резко впилась в запястья — боль пронзила горячий туман полудремы. Она была яркой, острой, почти желанной — но лишь на миг, а потом снова растворилась в общем пожаре, полыхавшем у неё под кожей.
Брамин споткнулся о камень, и Титьку дёрнуло в сторону. Голова ударилась о тюк, мир на миг вспыхнул белыми искрами, а потом снова погрузился в густой, удобный сумрак. В этом сумраке ей привиделось зеркало. Маленькое, обколотое по краям. Оно лежало на земле, и в нём отражалось небо — чистое, незамутненное, такие же далёкое, как и всё, что она когда-то знала. Потом сверху ударил каблук. И небо рассыпалось на тысячи синих осколков. Платье… Пенни… Имя всплыло и тут же утонуло. Ей было всё равно.
Тело болталось, как привязанная тряпичная кукла. Где-то рядом шептала девушка. Кажется её зовут Люси? Да, Люси. Та, что прогоняла их. Кого их?..
Сквозь щёлочку приоткрытых век, она снова увидела дорогу, сапоги и пыль. И снова мысль, холодная и непонятная — они везут меня к нему. К кому? Страх, который должен был сжать горло, остался где-то далеко, за этим лесом. Она лишь глубже ушла в себя, в то немногое, что ещё оставалось настоящим — в тихую, беззвучную ненависть, тлеющую в сердце, как уголёк под толстым слоем пепла.
А брамин шёл, канистры звякали, пятка Титьки по-прежнему отстукивала по металлу глухой, бессмысленный ритм. Хаотичный танец дороги, у которой не было конца. Только наступающая тьма. Или боль…
Люси, привязанная позади, дышала прерывисто и часто. Она то и дело озиралась, будто надеясь увидеть среди руин спасителя, — отца, Сида, хоть кого-то. Но Пустошь молчала. Лишь ветер шевелил обрывки рекламных плакатов, когда-то зазывавших в «чудесный музей Конкорда».
— Ты… вы… куда вы нас ведёте? — прошептала она, цепляясь за последнюю, нелепую, надежду, что всё это — чья-то глупая шутка, ошибка, просто дурной сон, что еще не поздно проснуться в своей тёплой постели, на ферме отца.
Клык, шагавший впереди, вялой, размашистой походкой, даже не обернулся. Лишь муха, кружившая над его засаленной шеей, встревоженно взмыла вверх.
— А вот увидишь, — бросил он через плечо, и его голос прозвучал устало и равнодушно. В этих словах не было ни угрозы, ни злорадства — только скучная констатация факта, от которой внутри у Люси всё похолодело и съёжилось.
Гиря хрипло захихикал, поправляя тяжёлый гранатомёт на своём плече. Звук был похож на то, как будто кто-то ворочает мешки с песком в его глотке. Он поднял мутные глаза к яркому, синему небу и затянул свой бесконечный, дурацкий стишок, раскачивая головой в такт шагам:
— Раз, два — мы идём… три, четыре — всех убьем…
Монотонное бормотание впивалось в сознание, как ржавый гвоздь. Казалось, эти слова уже пропитали сам воздух, смешались с пылью и запахом страха, стали частью этого бесконечного, кошмарного пути.
— Захлопни пасть, — буркнула Халера, пошатываясь от усталости.
Она шла последней, её сапоги волочились по раскалённому песку, оставляя за собой две неглубокие борозды. Изредка, почти машинально, она коротким, резким, движением подталкивала прикладом идущую впереди пленницу. В этих тычках не было ни злобы, ни усердия — лишь механическое движение погонщика, будто торопилась она не столько к Штырю, сколько к концу этого дня.
Конкорд раскинулся перед ними – безжизненный, пропитанный запустением и тишиной. Пустые глазницы окон слепо смотрели на процессию, а под ногами хрустели осколки битого стекла, жалкие останки давно умершего города. Воздух был тяжёл, как мокрая тряпка на лице — в нём плавали копоть, пыль и нечто душновато-трупное.
У ступеней музея валялись мертвецы. Трое, может, четверо. Один — с простреленной грудью, его куртка уже успела прилипнуть к ране с запекшейся кровью. Другой лежал животом вниз, а из-под его лица растеклась тёмная высохшая лужа.  Даже ветер здесь двигался лениво, словно боялся потревожить покойников. Только мухи гудели над ними плотным, довольным роем.
— Это кто? — хрипло спросила Люси, но тут же поперхнулась, будто испугалась собственного голоса.
— Наши, — буркнул Клык, сплюнув в сторону ближайшего тела. — Джаредовские шавки… Хрящ минитменов из музея выкуривал… но что-то пошло не так…
Гиря неожиданно оживился, тыча пальцем в одного из мертвецов:
— Гы-гы... Этот мне должен крышки...
Халера молча перешагнула через труп, даже не взглянув под ноги.
— Вряд ли он тебе их отдаст, — усмехнулась она.
Брамин при виде покойников заупрямился, замычал сразу двумя головами, будто почуяв опасность, но Гиря грубо дёрнул поводок, заставив животное замолчать.
— Иди, тупорылая скотина…
Люси видела, как с не доенного вымени капает молоко на серый асфальт.
— Добро пожаловать домой, сучки, —   Клык пнул порог двухэтажного особняка. Дверь со скрипом распахнулась, выталкивая наружу волну затхлого воздуха и вместе с ним мелкого рейдера, с масляными бегающими глазками.

II

Спокойный вечерний ветерок лениво бродил среди развалин, едва шевеля сухие ветки уцелевшего дерева и задевая потрепанные листы железа на крыше. В выбитые оконные проёмы лениво тыкались лучи вечернего солнца, ещё яркие, но уже потерявшие дневную живость. Они выхватывали из полумрака комнаты медленно танцующие пылинки, похожие на взвесь серебристого пепла.
В противоположном углу, подальше от солнечных лучей, на подоконнике, сидел Тихий. В его серых, подвижных пальцах, похожих на лапки насекомого, плелась новенькая удавка. Длинная полоса прочной, выдубленной кожи скользила меж пальцев, заплетаясь в сложный, надёжный узел.
Тихий любил эту работу — монотонную, почти медитативную. Периодически он переставал плести, брал оба конца в руки и с коротким, резким движением проверял петлю на прочность. Кожа издавала тихое, удовлетворяющее шуршание. Он представлял, как эта петля ляжет на чью-то шею, как кожа врежется в плоть, перехватывая дыхание и пульсацию артерии. Это был хороший, правильный инструмент.
Двести лет назад, в другом мире, его звали Элиас Кроули, и газеты смаковали подробности о «Бостонском Душителе». Пятьдесят пять женщин — красивый довоенный счёт.
Да, до войны были статьи в газетах, полицейские протоколы, аккуратные досье в картотеках ФБР — учёт жертв вёл целый правовой механизм государства, давая его «творчеству» мрачную оценку, и почти что официальный статус. Каждая из тех пятидесяти пяти была задокументирована, осмотрена, вскрыта, и стала частью городского фольклора. Это придавало процессу... изящество. Аккуратность. Он знал, за кем пойдет в следующий раз, кого добавит в коллекцию.
А потом мир сгорел в атомном пожаре, и с ним сгорели все картотеки, улики и понятия о правосудии. Смерть перестала быть событием — она стала фоном, религией этого мира. Считать жертв в Пустоши было всё равно что считать песчинки в вихре урагана — бессмысленно и смехотворно. Теперь он убивал не для газетной шумихи, он не бросал вызов системе. Он убивал просто потому, что мог. Потому что это было так же естественно, как дышать, и так же необходимо, как утолять жажду.
 Порядок сменился хаосом, и хаос стал родной стихией. Он давно уже сбился со счёта, да это и не имело значения. Цифры остались в том мёртвом, сожжённом мире, а здесь, в вечных развалинах Пустоши, важна была только тишина после хруста позвонков, и та особая, пустота в глазах, когда жизнь угасала под его пальцами.
Это