Рыбачий

привезли. Мне-то больше заразных возят. А те, кто от ран или жизни навидавшихся, тех все в архив, за стенку. А кто там за ними придет, это все на их совести. Заберут, и слава богу! Вот те, кто безродные, тем скверно. Известное дело, колышек с номером. А ты своему кем будешь?
– Дядя я…
– Это хорошо, что не забывают. Не может человек уходить беспамятным. На нас, живых, грех ляжет. Видел я таких. Придут, ан нет его уже. А что опоздал, раньше не пришел?
– Поздно сообщили…

Арий стал хлопать себя по карманам. При этом он что-то тихо бормотал себе под нос. В его руке появился большой ключ, он махнул мне рукой. Зайдя за угол, он открыл дверь, пошарил рукой, включил свет, и мы вошли в небольшое помещение без окон. Обернувшись ко мне, указал на стул. Я остался на месте.
– Ты зашел, гость. Редко у меня бывают живые гости. Все больше короткие постояльцы, – продолжая тихо что-то говорить, Арий подошел к конторке, раскрыл большую, прошитую толстой ниткой, книгу. Поплевав на палец, полистал и, найдя нужную страницу, повернулся ко мне лицом, строго спросил, – так кого ты потерял?
– Айвар Круминьш, тридцать три года.
– Все верно. У меня тут все строго. Потому, что здесь – порог. Последняя остановка. Здесь не шутят. Ты мне вот что скажи… гм… как он жил последние дни? – Арий сделал шаг в мою сторону и смотрел мне в глаза, не мигая.
Мне показался странным этот последний его вопрос. Насколько мне известно, в таких местах обычно не задают лишних вопросов.
– Его настроение?
– Точно!
– Много работал. Спешил. Боялся будто бы опоздать куда-то. Но зачем это сейчас?
– Он что-то обещал? – Арий будто бы не слышал меня.
– Он обещал вернуться…
От этих слов Арий отшатнулся от меня, глаза его расширились, он стал бледнеть, будто бы его схватил удар.
– Он никому не был нужен… никто ему не хотел верить… он делал, но никто не приходил.
– Послушайте… гм… Арий, вы можете мне объяснить… – но он перебил меня.
– Теперь могу… Теперь. Он жил среди нас, но ни у кого не находил участия. Похоже, ты ему поверил. Дал шанс. Возможно, помог. Он исполнил свою мечту, возможно, обещание кому-то очень близкому. Но его снова предали. При жизни не исполнив слов своих, но смерти после ничего уж не исправить…
– Вы можете объяснить, что все это значит?
– Он странно ушел от нас, – с этими словами, осторожно прикасаясь, словно это была гадюка, Арий медленно закрыл старую скорбную книгу, придавив сверху старым мраморным бюстом, – и он еще вернется.

Потом, собравшись с мыслями, а он, я заметил это, был взволнован тем, что услышал от меня, поведал мне странную историю, случившуюся здесь, когда к нему на каталке санитары привезли Айвара. Арий встречал санитаров, облаченный в специальный костюм, в перчатках и маске. Старший, не совсем трезвый санитар, передал в руки Арию черную метку. Так здесь принято было называть записку с данными прибывшего тела. Когда санитары удалились, все было выполнено строго по инструкции. Оставалось только высыпать два ведра негашеной извести, которые уже стояли здесь же, у стены. Арий отвернул кусок ткани, чтобы посмотреть на лицо человека, навсегда покидающего мир живых. Таков был прощальный прием, давно уже выработанный в то время, когда он служил за толстой стеной, в морге. Лицо не было обезображенным, как обычно бывает после продолжительного страдания здесь, в больнице. Оно не было даже утомленным, как бывает после скорого ухода, когда на лице остается лишь маска немого укора этому миру человека, покидающего его. Решительно задернув последнюю шторку на лице, Арий принялся зашивать большой иглой скорбный сверток. Покончив с этим, он аккуратно уложил иглу и моток ниток на полку, сделал два шага к стене, поднял одно из ведер с известью, повернулся, приготовившись к тому, что сейчас произойдет и… замер. Какое-то мгновение он стоял с ведром в руках, и не верил тому, что видел. Потом медленно опустил ведро на бетонный пол, и снова заглянул в ящик. На его дне лежал, зашитый минуту назад черной ниткой, сверток. Он был пустой! Не веря глазам своим, Арий ощупал ткань рукой в перчатке. Под тканью тихо заскрипел слой извести, засыпанной ранее. Айвар Круминьш, человек тридцати трех лет отроду, исчез! На всякий случай, Арий проверил единственную дверь. Она была заперта. Окон здесь не было. Убежать не было никакой возможности. В следующее мгновение он представил, как кто-то убегает… И тут же вспомнил тот случай, который произошел с ним, когда десять лет назад он работал в морге. Тогда из ящика пропал, долго болевший без надежды, монах одного старого монастыря в городе. Но Арий тогда работал с напарником. Скандал в тот раз удалось быстро загладить. Через положенное время монаха даже пытались причислить к лику святых. Но что-то там проспорилось. Самое поразительное, как вспомнил Арий, было то, что рассказали санитарки из той, его палаты. Монах время от времени обещал вернуться.

– Я тогда крепко подумал. Если расскажу, свидетелей нет, не поверят. Но черная метка на руках уже есть, значит, как хочешь, а хоронить надо, – Арий рассказывал, словно на исповеди. – И я засыпал в ящик известь, заколотил его, как положено, гвоздями, прикрепив в ногах черную метку. Закрытое кладбище госпиталя было неподалеку, за дорогой.
– У меня в голове не укладывается все то, что сейчас услышал. Как это может быть? Как может исчезнуть человек… тру… мертвец?
– Кто знает, дорогой ты мой… Кто знает. В том мире свои порядки. А вернется он или так и останется неприкаянным, это уж его дело. Только связь, видно, он крепкую оставил. – Арий сказал это так, что я вздрогнул.
– Какую… связь?
– Вот об этом помнить надо…

Дед закончил свой рассказ, и надолго замолчал, будто воспоминания отняли много сил. Мы сидели возле ангара в тени старой сосны. У меня накопилось немало вопросов, настолько меня затронула эта история. Олаф сидел рядом и чертил на песке таинственные знаки сухой веткой лозы.
Вечером, когда в доме все улеглись, я прислушивался к тихому разговору деда с бабушкой. Дед что-то говорил, а она, время от времени пыталась вставить свое слово. Потом она несколько раз повторила, что надо что-то рассказать, я плохо разбирал ее тихую речь; внезапно в сознании моем возникла идея все выяснить, но тут же она затушевалась, ушла в сторону и я заснул…


27 сентября 1930 года
       Нудный дождь, который у нас может продолжаться два-три дня, или значительно дольше, накрыл округу вместе с ветром, который налетал то с одной стороны, то, словно опомнившись, начинал свою песню уже с другого далекого края, заставляя кроны терпеливых сосен исполнять мелодию в другой тональности. В такой вечер к нам зашел Якоб. В нашу дверь можно было не стучать – каждый человек, перед тем как открыть дверь, проходил по деревянному настилу в сенцах, и любой его шаг, а потом и шум, создаваемый в попытках очистить обувь на специальной решетке возле двери, – все говорило не только о посетителе, но и характере его отношения к труду хозяйки. Гость, похоже, оставил промокший плащ за дверью. Якоб закрыл за собой дверь и, поискав глазами, кивнул огоньку лампадки в углу. Сомс с отцом мастерили что-то в мастерской, я чистил примус на столе в своем углу. Бабушка подняла глаза на гостя, оторвавшись от вязания носка. Якоб посмотрел на меня, потом, замявшись, подошел к столу у окна, достал из кармана и расстелил на столе газету. Пошарив за пазухой своей старой куртки из овчины, вынул сверток и, положив на газету, развернул мешковину.
– Думаю, тебе, Петер, это будет интересно, – посмотрев на меня, Якоб зачем-то подмигнул бабушке.
То, что я увидел на столе, меня удивило, а потом и поразило. Последним подарком от Якоба, как рассказал однажды Сомс, был отличной работы якорь для новой его лодки. И он, как шутили иногда рыбаки, оказался настолько уловистым, что не только рыба не покидала дом Сомса.

Я рассматривал сокровища, что лежали на старой мешковине, и не сразу смог найти слова. На столе блестели медью кованые метки для моих солнечных часов. В виде декоративных гвоздей с римскими цифрами на шляпках. Это было как раз то, о чем я думал, когда начинал свою работу. Слова нашлись сами по себе.
– Укротителю огня и металла от скромного часовщика поклон и обещание подарить при случае лишние часы от солнечных часов, – поклонившись, я пожал протянутую руку кузнеца. Я заметил в глазах Якоба некоторую растерянность от такого обращения. Потом на лице его показалась улыбка, он похлопал меня по плечу.
– Здравствуй, Станислава!
– Здравствуй, Якоб. Как твоя Ирма? – Бабушка с Ирмой были старинными подругами.
– Да ничего. Живем.
– Петер, давай-ка прибери стол. И позови отца и Сомса. Чай будем пить.

О лишних часах я сказал не просто так. Солнечные часы называются солнечными потому, что могут показывать время только тогда, когда светит солнце. Да и точность их определяется величиной тени. Но хорошо исполненные, в окружении природы, они могут доставить удовольствие. А метки я решил поставить все, разбив «ночной участок» циферблата на равные углы. Получилось забавно.


Вечером мне надо было навести порядок в своем углу, я прибрал подарок кузнеца со своего стола на полку, и собрался уже сложить старую, пожелтевшую газету Якоба, как мне на глаза попалась строчка на развороте – пер. Айвар Круминьш…


       Рыбаки стояли на берегу и о чем-то переговаривались. Мне было интересно, но подходить не стал потому, что спешил к Олафу. К тому же дул неслабый северо-восточный ветер. Хромой Енька, увидев меня, махнул рукой.
– Говорят, ты умеешь предсказывать улов. Вот и скажи, парень, какая мережа будет с рыбой. Вилис говорит, что правая всегда удачная.
– Так это давно известно! – когда говорил Вилис, казалось, что его услышат на фольварке. – Там самый ход лосося.
– Напрасно сегодня ставили мережи. Ветер не тот. Зря сходите, – приходилось кричать, чтобы меня услышали. Мне, конечно, не поверили. А я и не хотел убеждать рыбаков. И остановить не мог. Лодка надежная, да и Вилис человек сильный. Я уже подходил к дому Олафа, когда стал накрапывать дождь. После обеда рыбаки вернулись пустыми…

В поселке уже знали о нашей находке. Конечно, появлялись разные толки, которые тут же пропадали, но появлялись новые. Сомсу это надоело, и он, подсев однажды за стол к старому Францу, угостил пивом, и рассказал, как к нему приехал знакомый из столицы и построил для себя лодку. Потом, как известно, началась война, и знакомый не вернулся с фронта. Через неделю поселок узнал правдивую, но совсем простую историю от старого конюха, и всем стало как-то пресно, неинтересно.

Помнится, я два дня не мог ни с кем поделиться этой новостью из старой газеты. Газета старая, даже очень старая, неизвестно как дожившая до нашего времени, правда, не вся. Часть страниц была использована, судя по всему, каким-то курильщиком по назначению. Именно та страница, где были напечатаны заметки с известным мне именем, сохранилась. На хрупкой от времени бумаге можно было прочитать строчки стихотворения Аспазии.

[i]Солнце щедро и богато,
       Льетъ потоки золотые,
       Краски льетъ и ароматы,
       Скорбь цветами засыпаетъ,
       Раны сердца заживляетъ,
       Опьяненьем полнитъ грудь…
       Солнце шепчетъ:
               «Позабудь!»