уставшая после любви, Прасковья уснула у него на плече. Фрол еще долго не мог заснуть, не веря, что мечта его сбылась.
Свадьба длилась еще два дня. Наконец, проводив последнего гостя, Фрол с облегчением вздохнул. Обняв Прасковью за плечи, он подтолкнул ее к дому.
-Ну, женушка, разбирай телеги со своим добром, - хохотнул он.
Пять телег с приданым стояли во дворе в ожидании, когда же их разберут.
Фрол пробовал, было отказаться от приданого, но Матвей Никифорович настоял на том, чтобы все было как по обычаю.
-Берешь себе жену не бедную, значит, и приданое должно быть. Пусть не молодуха, но не бесприданница.
Глава седьмая
Так и зажили Фрол и Прасковья дружной семьей. Он надышаться не мог на нее: подарки дарил, а она открывала для себя в нем новые качества, привыкая и начиная любить всем сердцем.
Однажды, когда они пошли в церковь, пристал к Прасковье юродивый калека и стал денежку просить, напевая всякую ерунду. Фрол, чуть отстав, здоровался с мужиками, пропустил жену вперед, и она с Анисьей и Анастасией оказались рядом с юродивым.
-Барыня, дай бедному калеке денежку, а я тебе всю правду скажу, - запел он, протягивая к ней грязную руку.
Прасковья, пожалев жалкого калеку, кинула ему пятак.
-Ой, спасибочки боярыня, - запричитал он и, закатив глаза, запел. – Не жена, не вдовица будешь ты молодица, с неба ангелы спустятся, грусть печаль разведут, будешь вновь ты любима, вновь цветы расцветут.
-А ну, пошел прочь! – замахнулась на калеку, подоспевшая Марфа. – Чего беду кличешь моей хозяйке!
Калека, очнувшись, низко кланяясь, скрылся в толпе. Прасковья, проводив его взглядом, перекрестилась. Остановившись, она стала поджидать мужа. В церковь они вошли вместе.
Зима прошла тихо, в медленном, размеренном ритме. Лишь трескучие морозы, загонявшие людей в теплые дома, объединяли их всех вместе, и тогда происходило чудо. Старики, повидавшие многое на своем веку, собрав около себя молодежь, рассказывали сказки и небылицы. Молодки запевали песни, мужики и парни травили байки, все вместе они устраивали вечеринки с песнями, плясками и играми. Коротким днем женщины пряли, ткали или вышивали, а мужчины занимались делом – вели размеренную беседу или, согласно таланту, занимались ремеслом. Зимними днями от великого безделья плелись лапти, вырезались ложки или игрушки. Люди высшего сословия ходили по гостям и вели скучные беседы, только купечество не дремало, подсчитывая прибыли или убытки. Чем холоднее зима, тем они становились богаче. Шкуры медведя подскакивали в цене, да и соболя с песцами расхватывались на ура. Каждый зажиточный горожанин желал ходить в тепле и красоваться в дорогих мехах. Для простого же люда имелась овчина, из которой шили тулупы и полушубки.
Закончилась зима, день стал длиннее. Солнышко все больше стало веселить глаз, не за горами Широкая масленица.
-Эй, народ, Широкая масленица идет! Веселье в дома несет! Блины маслены, на разный вкус. В блинах поваляйся, душой распахнись, умом взвеселись, вольным словом насладись!
Всю неделю Владимир с дружками снежный городок строили; Ярослав, казавшийся серьезным и степенным, и то не утерпел, с братом на реку ездил, слежавшийся снег по берегу большими кирпичами резал.
Фрол к празднику велел коням гривы украсить, уздечки разукрасить, на дуги колокольчики звонкие повесить.
С утра в городе шум и веселье, все к площади тянутся на взятие городка посмотреть.
Нарядные Фрол и Прасковья в расписные сани сели и под звон веселых колокольчиков поехали городок смотреть.
На снежных башнях флаги яркие на ветру трепещутся. Прасковья среди молодежи Владимира высматривает. – Где он? В обороне, али в набеге? А вот и он, в набег собирается.
Повсюду смех, шум такой, что ближнего не слышно. Увидев мать, Владимир помахал ей рукой.
А вот и сам «Генерал» налетчиков - Кузьма Воронов во главе своей дружины выехал. Подняв над головой руку с платком, ждет тишины. Все замерли. В наступившей тишине было слышно, как парни на коней повскакивали. И вдруг, свист, гиканье, снежная пыль из-под копыт в небо взметнулась, рванулась конница к воротам. У кого коней нет, приступом на стены лезут.
Хохот стоит. Люди на два лагеря разбились: одни налетчиков поддерживают, подзадоривают, другие тех, кто в обороне стоит.
Городок крепок, стены ледяные, оборонники в поту, хворостинами машут, снежными комьями кидаются: реву, шуму, гаму… Девки и бабы в сторонке за своих сыновей и женихов переживают, а мужики парней подзадоривают, над трусами посмеиваются.
Фрол, как мальчишка, кричит, свистит, Владимира подбадривает. Даже Ярослав и тот в азарт вошел, вместе с Артемом кричат, за Владимира переживают.
Наконец, взят городок. Победители по улице идут раскрасневшиеся, песни победные поют. «Генерал» всех к себе собирает на угощеньице.
А на берегу реки другое веселье: мужики кулачные побоища устроили. И опять Фрол с Прасковьей в толпе стоят, смотрят, какая из сторон победит.
-Эй, Фрол, не желаешь ли поучаствовать? – кричит ему Захар Проклов.
-Нет, - улыбаясь, мотает головой Фрол, крепче прижимая к себе Прасковью.
Парни уже сошлись, кулаками в рукавицах хлещутся, а молодые мужики опять же подзадоривают. Глядишь, и среди них уже молотьба пошла. Кто победил и не поймешь, враз встали и разошлись, после обид не держа. Потешились, дали волю горячей кровушке, и все, конец.
Самое потом время на санях кататься пришло. Молодежь в кошевки набивается, визгу, смеху… от праздничных платков в глазах рябит.
-Айда наперегонки!
Звон стоит! Не только люди в азарт входят, но и лошади тоже.
Вот одна кошевка перевернулась, и все вывалились из нее прямо в глубокий снег. Ох и веселье!
Фрол тоже от молодежи не отстает, наперегонки с Ярославом и Артемом по кругу с посвистом гонит. Прасковье страшно, крепко держится она за бок расписных саней, боится выпасть. Голова к голове пришли с Ярославом, чуть-чуть Артем отстал.
После всем миром к Фролу в дом пошли за праздничный стол.
Долго еще этот день Прасковья вспоминать будет, только все это потом будет, а сейчас гостей потчевать надо.
На Прощеное воскресенье с утра уже девки песни поют, а мужики уж давно чучело из соломы сделали, обрядили в старье и ветошь негодную зажгли. Сожгут масленицу, а там и весна – красна не за горами.
После Пасхи вскрылись реки, пошел ледоход. У Фрола новые заботы, пора ладью в плаванье готовить. Почти все время он в доке проводит. Скоро, очень скоро оставит он Прасковью, чтобы в чужие края податься свой товар продать и новый купить. Такое дело купеческое, хочешь богатым быть – крутись.
Вот и трюмы товаром забиты, день расставания пришел. Фрол крепко целует жену и обещает гостинцев привезти. Только чует сердце Прасковьи, что надолго они расстаются.
А тут еще Владимир в поход с Фролом упросился, вдвойне тревожиться за них придется, ведь молодой он еще.
Ярослав брата наставляет, учит уму-разуму.
-Прислушивайся к Фролу Лукичу, он плохого не посоветует. Да не кипятись, не выставляй свою гордость безмеренно, а то слыть глупцом будешь, учись, набирайся опыта.
-Ну, с Богом, - сказал Фрол, последний раз целуя Прасковью и дочь, и обменявшись крепким пожатием с Артемом и Ярославом, поднимается на ладью.
Владимир целует мать в щеку, машет своей зазнобе рукой и бежит следом за отчимом.
Оттолкнувшись шестами, ладья медленно отходит от пристани. Следом за ней еще три ладьи так же величаво отходят от пристани.
-Поднять парус! – кричит кормчий, и вверх поднимается полотнище с намалеванным на нем солнцем.
-В добрый путь, - шепчет Прасковья, крестя уходящие в плаванье ладьи.
Глава восьмая
Неделя уже прошла, как Фрол с Владимиром покинули дом. Прасковья с утра что-то неловко себя чувствовала. Голову кружит, в горле непривычная сушь, не иначе заболела. Позавтракав, думала легче станет, ан нет, еще хуже стало. Побледнев, она пошла в опочивальню. К середине дня дурнота прошла, словно ее никогда и не бывало. Днем Прасковья с аппетитом поела и села за рукоделие. На следующий день все повторилось сначала, и Прасковья не на шутку встревожилась. Подсчитав дни, охнула.
-Не может этого быть!
Присев на лавку, она не знала, что ей делать, то ли радоваться, то ли плакать. Жаль, что Фрол об этом до своего отплытия не узнал, вот бы обрадовался.
Интересно, кого на этот раз она под сердцем носит, мальчика или девочку?
Ей всегда хотелось девочку, помощницу по хозяйству. Парни тоже хорошо, но уж больно далеки они от матери, все к мужскому началу тянутся. Прасковья, вспоминая ладных сыновей, улыбнулась.
-Надо бы Ярославу рассказать, - подумала она.
От радостных мыслей ее отвлек, приход Матвея Никифоровича.
Расцеловав свою племянницу, он грузно уселся на скамью. С каждым днем старик выглядел все хуже и хуже. Некогда упитанный от желания вкусно покушать, он худел с каждым днем. Темные круги залегли под глазами, некогда здоровый цвет лица, стал землистым, появилась одышка.
-Скоро смерть за мной Прасковьюшка придет, - не весело сказал он. – Недолго мне уже осталось топтать белый свет.
-Ну что вы, Матвей Никифорович, - присев у его ног, сказала Прасковья. – Погодите еще маленько. Кто же радоваться Фроловым деткам будет?
Глаза у Матвея Никифоровича зажглись радостным светом.
-Неужто, Прасковья, ты ребеночка под сердцем носишь?
-Да, дядюшка.
-Давно ли узнала? А Фрол знает? – засыпал он ее вопросами.
-Нет, не знает, вы первый, кто об этой новости узнал.
-Вот так обрадовала, - заулыбался старик. – Ай, да Фрол! Значит, крепок его род еще. Честно, не ожидал я от тебя такого, Прасковья. Вон, сколько лет вы прожили со Степаном, а так больше и не прижили ребятишек, а тут, на - и в дамки!
Прасковья, смутившись, встала и села напротив старика.
Вдруг глаза у старика опять потухли, и он устало сказал:
-Ох, Прасковьюшка, худо мне, боюсь, не доживу я до того дня, когда ты родишь.
-Пробовали ли вы к лекарям обращаться?
-Да куда там, - отмахнулся он рукой, - Что они понимают? Меня Лукинична травами отпаивает, когда уж боль невмочь терпеть становится. Дай бог, до Спаса бы дожить. Не хочу в сырость ложиться, пусть земля солнцем прогреется. Ты, Прасковья, помолись обо мне, все ж старику приятно.
-Обязательно помолюсь и свечку за здравие поставлю, - пообещала она, сдерживая из последних сил слезы.
-Вот и хорошо, вот и славно. Пойду я, милая, устал я что-то совсем, сил не стало ноги поднимать.
Как и говорил Матвей Никифорович, смерть пришла к нему после яблочного спаса.
Схоронив дядю, Прасковья совсем загрустила. От Фрола до сих пор нет никаких вестей. Ближе к осени стали возвращаться купеческие ладьи с товарами, но среди них ладьи Фрола не было.
Ярослав так же, как и его мать, был обеспокоен их долгим отсутствием. Расспросив купцов, он выяснил, что Фрол поплыл дальше обычного.
Вот уж и белые мухи за окном полетели, Прасковья неуклюжая, с большим животом сидит у окна. Еще два месяца до родов. Повитуха двойню признает. Вот радость для Фрола, целых два сына в приобретенье. Только где он мой муженек родимый? Все глаза уже на реку выглядела. Где сыночек Володюшка? Сердце тоской изнывает. А тут еще девки грустную песню завели, сердце еще пуще прежнего от тоски рвется. Недолго она с Фролом прожила, ох недолго.
Вьюга на дворе в трубу воет, страх нагоняет. В такую погоду хороший хозяин и собаку не
