— Мать!
— Вы читаете?
— Читаю!
— Что?
— Достоевского!
— Хороший писатель!
Заведующая Ткаченко Елена Владимировна качает головой:
— Не вижу ничего хорошего в Достоевском!
Ёлкина смущается.
— Убийство на убийстве! — говорит Елена Владимировна.
— Что же вы хотите и прикажите другого? — отвечаю я.
— Да, одни необыкновенные! — говорит Ткаченко.
— Жалко, что на всех старух процентщиц не хватает!
— Чтобы ограбить и убить? -изумляется Ёлкина.
— Нет, чтобы оказавшись на дне пропасти понять суть вещей и поступков.
— Вы верите в Бога? — спрашивает Ёлкина.
— Если бы не верил, церковь не взрывал бы!
Ёлкина удивляется.
— Ничего удивительного, — говорит Ткаченко. — Это и есть Достоевщина!
— Да! И Ленин верил! Но вера мыслящего человека не может быть слепой, истинная вера — это взаимодействие твое и Бога!
— Да, и мир вы не принимаете? — вздыхает Ткаченко.
— Да, купленный слезами мир не принимал, потому и сделал бомбу!
— Раскаялись! — с надеждой спрашивает Ёлкина.
— Это больше чем просто раскаяться! Я посмотрел на мир по-иному. Познакомился кучей людей. Увидел Россию изнутри. Бог не причем! И церковь! Вообще нет, не виновных — все виноваты!
— Что же из этого выходит? «Как собираетесь жить?» — спрашивает Ёлкина.
— Хочу быть, счастливым!
— А что такое, по-вашему, счастье?
— Счастье есть воплощение себя через социальную среду путем приношения пользы обществу.
— Вы готовы измениться? — спрашивает Елкина.
— Я уже изменился и никогда не буду другим, но измениться самому это только начало пути, изменить по средствам своей жизни других! А с ними другими и весь мир!
Мы молчим, но это не раздирающая душу пауза, и не мертвая тишина, это словно ожившая картина времени, до и после, до принудительного лечения и после, после всего, после чего человек верит, надеется и самое главное знает для чего все было, за чем и что все что было есть процесс, который дал и будет давать человеку почву для роста и будущих свершений.
Глава девятая
Но не думайте, что все так просто и выходите за ворота, наблюдения над вами продолжиться, с со специализированного принудительного режима, вас приводят на общий тип. Но это уже большой и верный шаг к освобождению, первое вас выписали из того места, где могут и проходят годы, на режим, который может продлится только полгода и снова суд.
И меня приводят в тот самый Хутор Ковалевка Аксайского района, куда была палицей сдана моя мать. Судьба сполна, отыгравшись на моей матери, словно дает мне карт бланш, думай, взаимодействуй, создавай.
Больница в Ковалёвке огромна. Пусть и состоит из бараков. Эта одна из самых крупных больниц в России. Более тысячи больных. От того еще страшней каждый третий больной уже не выходит из стен больнице долгие годы. Некоторые больные даже имеют прописку в Ковалёвке. Если вы раз или два попали в Ковалёвку вы можете сюда кататься всю жизнь. Знаменитое провизорное отделение, приемное мужское отделение, разношерстно. От алкоголиков до наркоманов, приехавших за деньги снять ломку. Завидущий Стоякин, маленький худой врач не церемониться ни с кем, умный и злой. Меня сразу не возлюбил, потому что он может лучше других понимает, что, если я после всего что совершил и прошел выжил, от меня можно ждать что угодна. Но я недолго был у него. В правизорке свой шарм это какой-то маргинальный союз. Здесь бывали знаменитые музыканты, поэты и художники.
Мне сделали дежурную флюорографию, которую делают всем прибывшим в первый раз. Флюорография в Ковалёвке это что — то на гране фантастики. Покосившийся флигель, который построен полвека назад, весь обшарпанный с деревянной дверью нараспашку, а внутри современный аппарат за десятки миллионов рублей и врач старый доктор которому за восемьдесят.
Из провизорного отделения я попал в самое новаторское и продвинутое и благополучное и шумное. Петр Борисович Крысенка из моего родного города Аксая. Заведующий молодой, умный и талантливый и старается шагать в ногу со временем. Особенная черта Петра Борисовича, это принудчики и в его отделение это всегда шумная многочисленная молодая компания. Меня встретила два десятка Ростовчан. Довольные и веселые все как один в дорогой и фирменной одежде. Один из принудчеков высокий парень, Леха, по прозвищу Бордюр присел ко мне.
— Ты с Мишкина?
— Да!
— Толика Романова знаешь?
— Да! Мы с ним хлебничили!
Леша улыбнулся:
— Это мой двоюродный брат! Пошли! С ребятами познакомлю.
— Знакомьтесь парни! Артур! Хлебник моего брата!
Все принудчики по сути своей не простые ребята и не из рабочих семей.
Принудчики питаются отдельно от всех держаться особняком. Это не из высокомерия, а потому что в отделение сто человек и это тяжелобольные. Многие уже здесь по десять и более лет. Другие, пробыв месяц, побудут дома несколько дней и снова оказываются в больнице. Всех перечислить невозможно. А и не к чему. Общий режим это кавардак, бардак и абсолютное преступление против человечности. Крысенка, только видно чтобы не сойти с ума, держит принудчиков. Да еще, пожалуй, Дарья Рубан. Красивая, молодая и умная. Подолгу со мной говорила и прописала мне дорогостоящие новаторские препараты на восстановления нервной системы, которая была истощенна за четыре с половиной года. И с заботой и наставлением мне говорила:
— Артур ты спортсмен, штангист, возьми себя в руки! Я не хочу больше тебя никогда видите в больнице! Тебе здесь не место!
Я первый раз иду в туалет и мне говорит молодой и высокий молодой человек по прозвищу Лис:
— Смотри не законтачься!
Это значит ничего ни у кого не бери и не кури после больных.
Туалет на общем режиме — это клоака, это филиал ада на земле. Не видно лиц иза табачного дыма. Вы не можете курить вы задыхаетесь от вони и глохнете от гула скорбных и мученских слов, которые только сводится к одному значению, чтобы вы оставили покурить.
Ваш бычок никогда не долетит до пола. Вас никогда не оставят в покое, и вас проклянут если вы не оставите покурить. За ваш окурок начнётся драка до крови. Вы выскочите из туалета, и вам предстанет коридор райям, но мысль, что если вам приспичит в туалет по нужде и вам придется снова окунуться в смрад это вас угнетает и давит на все сознания.
Выхожу из туалета, словно после пожара из горящего дома. Меня зовут в палату.
Молодой чернявый интеллигентный человек по прозвищу Лестар бережно на много частей, всем по дольке, ломает шоколадку.
— Мама из Швейцарии, прислала! — говорит Лестар и угощает меня.
— Малой кончай филонить! — говорит спортсмен борец Денис, обращаясь к самому младшему из нас Александру.
Он худой и слабый на вид и Денис его гоняет и заставляет отжиматься.
Сашка отжимается.
По ночам Саша дает мне сигареты и ждет, когда приедет его мама, которая любит его больше жизни, как всех нас любят матери.
Я думаю о том, что моя мать в это же самое время, может быть, прозябает в соседнем больничном корпусе. Мучаюсь от этого и не сплю ночами.
По субботам приезжает Красный крест, благотворительная крестьянская организация, раздает какао и зефир с конфетами и рассказывают из жизни святых и крестьянских праздников.
В конце рассказов всем желающим раздают бумажные иконки. Я беру Богородицу и держу икону как закладку для книги. Богородица часта у меня на глазах, и я продолжаю думать о матери и сам того не замечая начинаю читать Отче наш.
[justify][font="PT