«отвернись», ни тебе «извини» - будто меня и нет здесь. А я даже отворачиваться не стал, пялюсь на нее, как дурак и все. Пока сигаретой пальцы не обжог.
- А ты все такой же, паинька? – а сама почти перед моим носом трусики меняет.
- Да, нет,- говорю, - есть у меня девчонка, вполне устраивает. И даже очень. Зачем соврал и сам не понял, и даже не покраснел при этом, только с голосом что-то стало – засипел. Ну, соврал в том смысле – что «я, мол, голых баб не видел, что ли».
- Ну, и хорошо. Я рада за тебя. Чего сидишь – вон бар, залезай в него и налей чего-нибудь, что захочешь. Я только косметику сниму.
Пока она в ванной прихорашивалась, я открыл бар, достал бутылку виски. Там были разные красивые бутылки, но такой я еще не видел, не говоря о том, что виски никогда не пробовал. Нашел стаканы хрустальные. А наливать не стал. В кино только видел, как пьют это самое виски – со льдом и с водой. А только пропорций я не знал, потому и не стал наливать. А тут Танька пришла с кубиками льда из холодильника.
- Себе как хочешь, наливай, а мне один сантиметр, три кубика льда и, вон бутылка «аква-минерале», доверху.
Я себе так же налил. Потом опять на кресло сел, а она, напротив, на свою кровать узкую. И после того, как косметику свою смыла, да старенький домашний халатик весь в незабудках надела, я его тоже еще помню, стало снова прежней Танькой, той Танькой, пятилетней давности, когда у нас с ней, вернее у нее со мной ничего не вышло. Только вот волосы, но это пустяки.
- Давай за нас с тобой выпьем, за старую дружбу, за детство… ну и так далее. Поехали.
Скажу вам, что виски, даже с минеральной водой, порядочная гадость – самогон и самогон, как его эти гринги глотают, привыкли наверно. За все время, что я у Таньки просидел, только полстакана и осилил. А Танька? Танька одна полбутылки выпила. Причем, после уже безо льда и минералки пила эту гадость. И не скажу, чтобы уж очень опьянела. И говорила, говорила… В общем, нужно было ей хоть кому-нибудь рассказать о себе, выговориться.
Я не стану пересказывать, потому что это… нельзя. Это как тайна исповеди, понятно? Я и так сказал вам, что она проститутка валютная, а этого в нашем дворе никто кроме меня не знает. Так что, я надеюсь тоже на вашу порядочность. Мне ее очень жалко как-то. Как о ней подумаю, так скулы буквально сводит. Я о ней очень часто думаю. Если бы она спросила совета, то сказал бы ей… не знаю, что сказал бы, вот какая штука. Но она сама… она сама понимает и ждет еще чего-то. Я так думаю – если ждет, то непременно дождется. А иначе как же? Вот и получается что-то вроде современного варианта с Мармеладовой. Нет, не впрямую, конечно, я понимаю, что не совсем так – могла бы наверно другую работу найти, но она всегда была такая… такая сексапильная, что ли. Потом, конечно уже в тягость, потому что поняла уже куда это все… в общем, время… оно все по своим местам и расставило. Теперь-то она уже уехала, но об этом я позднее расскажу. Ладно?
Так вот, это она мне тогда кассету с «Матрицей» дала посмотреть, а я так и забыл ей вернуть. Тогда же и сказала, что я похож на Нео. И еще сказала, что было бы очень здорово, если бы я и самом деле стал Нео. Она сама, конечно, не Троица, тоже в этом кино героиня, но… одним словом, было бы здорово. Это она еще тогда, когда все-таки под конец опьянела.
После этого фильма я «Курс молодого бойца» на этих компьютерных курсах прошел. Этот фильм и Танька меня к этому подтолкнули. Вот так.
2. 20.30
Это только полчаса прошло? А мне казалось, что я уже часа два болтаю. Похоже, вам еще потерпеть придется. Я приглашал вас вечером, не уточнил час. Что? Я понимаю, это называется регосценировка. Решили посмотреть, что я за тип такой еще при солнечном свете? Еще про себя рассказать? Конечно, как хотите, если вам интересно. Или вы это по профессиональным соображениям? Так я и понял, когда вы стали меня записывать на пленку. Я с самого начала это заметил. Я понимаю, что для дела, да мне и самому это нужно, только я так много про себя еще никому не болтал, а теперь вот, вдруг понесло. Как понос словесный какой, сам от себя такого не ожидал. Я все-таки с вами закурю. Ничего, окно открыто, а я на подоконнике пристроюсь – вроде как на улице. Да, не беспокойтесь, не собираюсь я сигать из окна – «рожденные ползать, летать не намерены» – мне еще разобраться во многом надо. Только вам придется потерпеть немного еще. Скажем, с полчаса или самое большое час. Теперь темнеет поздно, а надо, как мне кажется, дождаться, когда солнце сядет. Или хотя бы вон за тот дом скроется. Почему, я и сам не могу понять – так мне кажется.
Нравится ли мне музыка? Это вы для того, чтобы я не затыкался? Я понял. Я даже не знаю, что и сказать. Не понимаю я ее, вот что. Не понимаю, как это мои сверстники балдеют от попсы или там всяких хардроков. Не люблю, когда мне по ушам лупят, потому на всякие там дискотеки… нет, пару раз был, так меня после чуть не рвало, а в башке такое ощущение было, что там танк своими траками прогулялся. Вы погодите. Часов в одиннадцать тины во двор выползут, а на втором этаже… вот прямо под этим окном, одноклассник мой бывший живет. Он почти каждый вечер музыкальный центр на окно ставит и на полную громкость врубает, и какой-то особый кайф от этого испытывает. Может быть такое? Вот и я так думаю. Только по-моему, все птицы, что в сквере раньше гнездились на деревьях, давно уже от этой музыки передохли или улетели подальше. А раньше и соловьи были… Я не ворчу как пенсионер, какой, просто я не понимаю и все. Не понимаю, как люди ходят, скажем, в консерваторию на концерт. Или в театр. В живописи я тоже ни ухом, ни рылом, хотя в Третьяковке был. Да и в Пушкинском. Хотя, нет, вспомнил. Было что-то такое, однажды. Это еще перед армией. Выставка какая-то новая была… Что? Ну, да – экспозиция привозная. Нас классом водили. Вот. Все успели по всем залам пронестись, а я как дурак - только по лестнице поднялся и в первом же зале, от первой же картинки «улетел». Правда-правда, даже не поверил, что около часа прошло. Художник? Не помню… там у него над деревней жених с невестой летают, и… кажется петух какой-то черно-красный… и еще корова. Как вы сказали? Марк Шагал? Наверно, может быть и он, не знаю. Вот, единственный раз улетел. А отчего и сам не знаю. Просто, наверно, картина у него такая – «улетная» оказалась. Но это всего один раз только. Видите, я совсем даже не художественная натура, и к разным искусствам таким… не то что равнодушен – не понимаю, А бывает, но тоже редко, даже раздражает меня. Особенно когда вокруг говорят – «ах!» да «ох!». А я не понимаю, в чем тут дело, в чем тут этот «ах!». И кажется порой, что мне, таким образом, хотят башку задурить, а сами тоже ни черта не смыслят. Вот.
Я, пожалуй, с подоконника слезу. Не буду вас волновать. Нет, я просто вижу, что вы напряглись внутри, когда я… напряглись-напряглись, а потому и понимать, наверно, перестали, чего я вам болтаю. Так лучше? Вот и ладно.
Это, кажется, телефон мой проснулся, полузадушенный. Я его на кухне куклой, что на чайник ставят, придушил, чтобы не мешал. А он все равно. Если так долго звенит, то я знаю, кто это. Она долго еще будет своего добиваться. Вон, в подъезде, что напротив… ну, да, в первом, на седьмом. Видите, торчит в окне. Как вернулась из своей деревни, так и достает, сикульдявка. Машка зовут. Я ее Маруськой зову – обижается. Она в восьмом классе еще. Ни рожи, ни кожи, а туда же, Любови всякие себе насочиняла. Ладно, я все-таки возьму трубку, а то она закипит скоро. Сделать громкую связь? Как для чего? Может, вы хотите знать… ну, знать, в какой я атмосфере варюсь, чтобы как-то мне помочь. Если мне еще можно помочь. Вот ведь засранка липучая. Да иду уже, иду. Это она в бинокль театральный… на палочке еще такой… углядела, что я дома не один. Да еще на подоконнике курил…
- Да, Марыська.
- Я тебе не Марыська, а просто Мария – никак не приучу меня правильно называть.
- Ладно, не брыкайся, чего тебе?
- Ты сказал, что сегодня вечером будешь занят. Говорил?
- Ну, говорил. Так я и занят.
- Если у тебя… если у тебя там… мне плохо видно, но если это женщина, то… иди ты тогда, ко всем чертям собачим, видеть тебя не хочу.
- А даже если и девушка – что тут такого? Ты мне кто?
- Вот-вот, только попробуй сказать, что я тебе никто…
- А, в самом деле – кто?
- Я – Ма-ри-я. Понял? Тебе разве этого мало. Или тебе сразу лизаться нужно… или даже трахаться.
- Маша, ты че такое несешь?
- Так у тебя со мной не выйдет, понял? Я не такая, чтобы вот так сразу.
- А я что говорю – подрасти малость.
- Ага, подрасти! А ты тем временем замуж… черт, женишься на какой-нибудь дуре. Вон, например, на Таньке.
- С чего ты взяла? Танька уехала уже.
- Все равно. Ты думаешь, я не знаю, как ты к ней шастал – видела, я все видела.
- Мы просто дружили. И с тобой я дружу, понятно.
- Знаю я эту дружбу. Кобель ты, вот кто.
- А раз кобель, так что же ты меня по телефону терроризируешь? Ищи своего прынца.
- Мне твой прынц не нужен. Мне… да иди ты к черту.
- Вот и поговорили. Довольна? Ну, и все. У меня человек сидит. Дело неотложное. И не звони сегодня больше. Понятно?
- Прости.
- За что?
- Ну-у… за кобеля. Я не со зла. Вернее, со зла, но…
- Ладно. Отдыхай. Книжку свою читай, невеста.
- Вау! Как ты меня назвал? Невестой? Слава Богу, дождалась, наконец.
- Да, это так, к слову.
- А оно не воробей! А оно не воробей!
- Ладно, все. Пока.
- Ну, еще минуточку… еще раз скажи…
- Правда, я занят. Честное слово.
- Честное-пречестное?
- Да.
- Ладно. Бай.
- Пока.
Вот ведь… видите, как приходится жить. Нет, она конечно, девчушка славная, я ничего не говорю, но… до ужаса прилипчивая. Вот такой треугольник дворовый получался. Я иногда к Таньке заходил поболтать, когда она дома, а эта маленькая «невеста» страшно злилась. Конечно, ревнует, я понимаю, но я-то тут причем. Я сразу сказал ей, что если хочет со мной дружить, то я не против, только большего из этого ничего не выйдет, пусть даже не рассчитывает. Я же понимаю – переходный возраст и все прочее – пройдет эта дурь и забудется. Я сразу так и решил, что уж лучше пусть буду я. Я в себе уверен, и ничего такого я не позволю себе и ей не дам глупостей наделать раньше времени. Так решил. И чего она во мне нашла?
