давай-ка, вали сюда, объясни еще раз дураку, где он напортачил». А я… я чего я ему скажу? Скажу, что от него же самого и слышал? А тут Оксана засмеялась так, что сразу у меня, наверно, уши сразу стали красные, я это всегда чувствую.
В общем, что-то такое невразумительное промямлил… «что случайно так вышло… вроде как мысли его же прочитал невзначай»… и еще какую-то муру нес.
После этого два дня весь отдел на меня приходил глазеть, как на экспонат музейный. И каждый просил прочитать его мысли… за телепата меня приняли. Еле отмахался.
Я, пожалуй, еще про Машку сначала расскажу и про Таньку тоже, а уж потом… потом, про игровой автомат, ладно? Тем более что одно с другим это связано. С этим автоматом не совсем хорошо все получилось, вернее, совсем нехорошо… с месяц всего назад. Так что про это потом, ладно? Лучше по порядку…
К маю только в школе у Машки спектакль по «Слову о полке Игореве» родили. И раза три до этого я с ней репетировал. Правда, я ничего путного не мог ей подсказать, только объяснял… ну, как там на сегодняшний язык переводятся всякие старые выражения. Ничего, она понятливая. Если еще учесть, что если во сне я не очень доходчиво объяснял, то уж потом… конечно, пришлось самому по книжкам полазить, а как же иначе. Иногда, у нее просто здорово все получалось и Алина Дмитриевна, режиссерша, она же физичка, хвалила ее. В общем, пригласила она меня на премьеру.
Да… не хотел почему-то рассказывать, но… ладно, так и быть, рассказывать так уж все.
Где-то с середины марта началось. Стала она меня… нет, не стесняться, а… черт, не знаю. Что-то у нее по отношению ко мне появилось. Бывает, что в таком возрасте прыщавом… влюбилась, одним словом. Каждый раз после работы меня у подъезда моего караулить стала. Причем, я только из арки выхожу… ну, вы видели – на улицу у нас две арки выходят, у третьего и шестого подъездов. Как только я из арки показываюсь, она, будто случайно навстречу мне идет. Иногда такая томная и жеманная, сил нет. А иногда ничего. Я думаю, это она что-то такое себе за день навыдумывает, а потом… потом пытается… как бы это… реализовать, что ли. Да, наверное, так – реализовать придуманное. Не знаю, что она про меня себе сочинила. Если бы знала, что я совсем не такой, самый что ни на есть обыкновенный, может, и не было бы такой влюбленности. Нет, ну что вы… что я, совсем кретин какой - я к ней по дружески и все… ничего такого и в мыслях не было.
Только однажды… не во сне, точно… обошел дом с другой стороны, зашел, так сказать, с фланга. Стоит, с какой-то девчонкой разговаривает. То на часики посмотрит, то на арку – пора бы мне с работы появиться. Я дождался, когда ее подружка уйдет, подошел потихоньку сзади. Подошел и тихо так сказал – «Привет, Мария». Испугал ее, наверно.
Я думал, она меня убьет. Кулачками своими так размахалась, по носу один раз достала… до крови. А как кровь увидела, заплакала и стала прощения просить. А у меня, как назло платка не оказалось, по подбородку и под носом кровь только размазал. И тут… во сне перед этим этого точно не было, и крови не было и… случилось такое. Вдруг, как молния наверно, вдруг… я увидел ее совершенно другой, понимаете, совсем другой. Таких красивых людей просто не бывает, я точно знаю. Стоит передо мной такая… такая красивая, аж скулы сводит. И все вокруг сразу исчезло и стало так… как после захода солнца, когда еще вечерняя заря… и только лицо ее. И видно я на нее так смотрел, она даже рот открыла, очень красиво так рот открыла. Сколько мы так друг от друга балдели, не знаю. Вот тогда я в первый раз пожалел, что это не во сне – все могло бы еще раз повториться. Это как в «Фаусте» - «остановись мгновенье…».
Только кончилось это «мгновенье», она даже как-то глазами захлопала - тоже не поняла, что случилось, а потом развернулась и побежала. Домой побежала, точно, я специально посмотрел, чтобы… ну, чтобы чего не вышло такого.
И после этого она стала меня избегать и писать мне письма. Нет, я не буду вам их показывать, и не просите, потому как нельзя, это ведь только ее и меня касается, правда? Скажу только, что я каждый раз балдею от этих писем, когда читаю и сейчас тоже, когда только говорю вам о них. Еще детские каракули, а… ну и все, и так слишком много сказал.
Нет-нет, я сам ей не писал и думаю, что правильно делал. А потом, чтобы я такого написал? Ей только в октябре будет пятнадцать, а мне уже… можно уже сказать, что двадцать один. Я же понимаю разницу. А потом, она и не просила меня отвечать. Наверно, ей просто надо было выговориться, а я привык слушать только.
Пригласила, значит. На этот раз я даже очень обрадовался, что сначала во сне увидел. Как раз 1 мая, для родителей, ну и вроде меня, приглашенных. Начинался спектакль в 19 часов, чтобы через шторы на окнах в зале меньше свет попадал. Но начали еще позже. Они, конечно, все здорово придумали, прямо как в настоящем театре. Когда я учился, ничего похожего не было – свет цветной, музыка, костюмы, декорации и все такое. Я на последнем ряду окопался, чтобы Машку не смущать своим присутствием. Вышла она… ну, будто бы на крутой берег реки в таком длинном сарафане, зеленом, с блестками и в этом, как его… как? Ага, я так и хотел сказать, в кокошнике… тоже с блестками и начала.
А в том месте… сейчас вспомню… во:
«Святослава в дальние просторы
До полков Кобяковых носил
Возлелей же князя, господине
Сохрани на дальней стороне
Чтоб забыла слезы я отныне
Чтобы жив вернулся он ко мне!»
Вдруг эти самые слова забыла, забыла и все – вылетело из головы от волнения, бывает же такое. А говорила она под музыку. Она молчит, вспоминает, а музыка-то стоять на месте не может, играет, играет… и кончилась вся. Я еще подумал, что надо было бы ей своими словами импровизировать, как тогда зимой на скамейке, а тут, наверно, двадцать часов стукнуло. Я как та Золушка на балу, раз… и слинял из сна, не увидел, чем дело кончилось, не досмотрел спектакль, даже обидно немного стало. Тем более, что после мы с ней собирались рвануть на Воробьевы горы салют смотреть. Сказала родителям, что чуть ли не всем классом едут. Конечно, салют можно посмотреть и у нас, в Сокольниках, но с Воробьевых - пол Москвы видно.
Проснулся как обычно в восемь, хотя и нерабочий день – праздник. Долго лежал, все думал, что бы такое сделать, чтобы спектакль не провалился. И придумал. Взял пол листа ватмана, написал крупно текст… тот, на котором Машка споткнулась. Вообще-то надо было это сделать поближе к вечеру. Я уже говорил вам – если я что-то начинаю изменять, то потом последствия бывают, голова раскалывается, и никакие таблетки не помогают. Но ради такого дела… в общем, сделал эту шпаргалку. И в зале уселся на первый ряд, хоть совсем и не хотел, с учителями рядом, которые меня знают. Пришлось всякие слова говорить, как, мол, я живу и где что делаю… и прочую ерунду. Не помню, что-то такое там наплел, кое-как, отстали. А тут и спектакль начался. Я тихонько лист свой достаю. Машка вышла, стала свой текст выдавать. Я успел вовремя развернуть. Она увидела тоже вовремя, только слегка прищурилась, чтобы прочитать. А потом… потом, дальше и до самого конца «плач» этот чуть ли не смеясь отбарабанила. За кулисы убежала, и в зале было слышно наверно всем, как она там хохотала. Я думаю, что она просто это от волнения, истерический смех был. Правда, сразу музыку погромче врубили.
Может, я ничего не понимаю, но штаб татарского хана на сцене появился под музыку, вы не поверите, «марша Черномора» из «Руслана и Людмилы» - это даже такой невежа, как я, знаю. Умора, одним словом. Но родители, глядя на своих чад и умиляясь до слез при этом, кажется, этого и не заметили. Ну, и ладно. Может это такая супергениальная мысль режиссера?
До конца спектакля еле-еле досидел. Не знал, куда мне свой плакат пристроить, он все никак не хотел обратно сворачиваться. Да еще после восьми голова стала болеть. Я уже подумал, было, отказаться от поездки. Вышел из школы, за угол завернул и только тогда закурил. Забыл совсем, что школу вон когда закончил, а привычка прятаться с сигаретой осталась. Подумал, что дождусь Машку и пойду домой «страдать головой». Но увидел ее сверкающие веселые глаза и… по-е-ха-ли. Не мог я ей отказать в таком удовольствии.
Вы жаль, ее не видели. Она такая длинная, прямо с меня ростом. Тонкая, как… шкилетина прямо, как я не знаю что. Тепло было, она в одном топике и в джинсах, да и я в рубашке. Всю дорогу балаболила, словно боялась, что я ее критиковать начну за спектакль, а я даже и не думал, я больше старался не показать, что у меня с башкой не совсем в порядке. На «Парке Культуры» народ в вагон навалил, и так крепко вдруг нажали, что нас притиснули друг к другу и случайно… повторяю, случайно мы поцеловались. Правда, вскользь… так вышло, но все равно. А потом, она прижалась, голову мне на плечо положила и в ухо задышала. Я стараюсь как-то… как бы объяснить… понимаете, я все же живой, ну и физиология… в общем, стараюсь хоть нижнюю половину свою как-нибудь в сторону отодвинуть, а она руками мою талию обхватила и еще плотнее прижимается.
Так вот и ехали до «Воробьевых гор». Вышли из метро, до смотровой площадки дошли и… пока шли, потом салют смотрели, потом ехали обратно, не поверите, ни одного слова не сказали. Даже, по-моему, и не смотрели друг на друга, только она держала свою руку в моей и все. А мне все казалось, что она что-то про себя решает крайне важное.
До подъезда проводил. Постояли немного. Она, кажется, ждала, что я ее поцелую. И я, может быть, и хотел, но все-таки не поцеловал. Не знаю почему. Вернее, знаю. Просто испугался, что… мне показалось, что нельзя. Вот. И еще. Когда домой по двору шел, заметил, что голова совершенно не болит, а когда она перестала, в метро или еще где, не помню.
После этого Первомая, я ее долго почти и не видел. Два письма получил, скажу только, что уже не каракули, а почти взрослые письма. Я не понимаю чего-то в этой жизни – что, девчонки раньше стали взрослеть, что ли? Не понимаю.
Потом она уехала на полтора месяца в свою деревню. А вот теперь уже почти месяц терроризирует меня, издевается, как хочет. Приехала такая веселая, шебутная, да вы ее слышали по телефону. Я даже чего-то не врубаюсь во все это…
А теперь о том, что случилось с Танькой… с Татьяной за этот месяц, пока Марии в городе не было и про этот дурацкий автомат.
Вы еще не хотите кофе? А у отца, кажется, пиво есть, если на дачу не увез. Вы как? И я с вами, конечно. Сейчас организую. Совсем холодное – ничего? Даже банки инеем покрылись. Советую немного подождать – такое холодное пиво свой вкус теряет. Пусть хотя бы минут
