Лёва действительно был львом. Однажды, выслеживая фашиков, которые могли недоглядеть за едой, дети спрятались в развалинах, переполненных кусками трупов людей, собак и кошек. Сумерки стали накрывать битый кирпич, листы кровельного железа, дырявые алюминиевые кастрюли и старинную зингеровскую швейную машинку, искореженную взрывом. Мальчик и девочка, как грызуны, выползли из подвала, в недрах которого провели тревожный день. С голодом они уже свыклись, но теперь он достиг состояния предсмертной боли, терзая кишки и поджилки.
Это было плохое село. Ни одной бабы фертильного возраста, одни древние старики и старухи. Но, добивая их прикладами, «светлые эльфы Зеленского» обнаружили, что бабушки запасливы – нашлось много консервов и солений.
Дети подкрались к окну. Из дома доносились радостные песнопения Верки Сердючки. Светомаскировка скрывала почти всё, но сквозь маленькую дырку в одеяле им открылась мерзкая картина. «Герои, которым слава», нажирались горилкой до изумления. Они глумились над стариком, заставляя его плевать на ордена своего отца. Седой грязный инвалид, с белыми, ничего не видящими обезумевшими глазами, никак не мог собрать слюну в пересохшем от страха рту и, дрожа всем телом, шевелил дёргающимися губами. Его пинали. Сморщенное лицо плакало без слёз.
Когда «веселье» улеглось, и «воины света» в разнообразных позах полегли, Лев велел сестрёнке ждать, а сам полез в дом за объедками.
В хате воняло, но тут был и запах тушёнки, сала и солёных огурцов, который буквально опьянил мальчишку. Он ухватил с собой всё, что мог, но потом вернулся. На полу лежала золотая зажигалка ZIPPO, мальчик схватил её, расплескал крепкий самогон и поджёг комнату.
– Бежим! – прошептал он сестрёнке, выскакивая из дома, и припёр дверь лопатой.
– Ты рехнулся! Сейчас они нас убьют!
– Бежим!
Начался пожар. Из дома выбегали горящие фашики, они орали, и их крики воспринимались детьми, помнившими муки родителей, как настоящая музыка. Если бы они знали Баха или Бальбастра, то непременно услышали бы ноты великих произведений в вое профессиональных убийц. Как зачарованные дети смотрели на фашистов, забыв о собственной безопасности. Где-то там, в горящем доме закончились муки и несчастного деда. Никто из хохлофашиков не спасся. Один за другим они падали факелами, как будто спирт в них служил главным горючим для чёрных садистских душ.
Дети побрели дальше. Крались по обочине. На ночной дороге в свете луны лежал мяч. Его присутствие в условиях войны было настолько неуместным, что ребята, нахохлившись и не веря своим глазам, подошли к нему. Это была голова. Оторванная голова улыбалась ртом с вырванными губами. Льва начало тошнить. Его вырвало желчью. Ничего другого в голодном желудке не нашлось.
Потом они долго сидели в кустах в яме, накрывшись от дронов железным кровельным листом; обнявшись, хранили последнее тепло. Накрапывал мелкий дождь, в ветвях лесополка посвистывал ветер.
Фира шептала брату:
– Я у тебя, как Герда, – никогда-никогда не оставлю. Пойду за тобой хоть к ледяной королеве на самый Север. Мы такие же, как Кай и Герда у Андерсена. Только Герда таких кошмаров не видела, их даже сказочник придумать не мог.
– А у Кая было ледяное сердце… Может быть, если бы у меня было такое, то я бы меньше боялся и жалел.
– Ты и так у меня самый храбрый и самый добрый!
– А ты самая красивая…
В сумерках, словно маленькие зверята, серыми тенями они стали пробираться дальше, прячась под небольшими ржавыми жестянками.
«Лисы», – подумал хохол-дроновод, чей разведывательный ФПВишник прочёсывал местность.
Дети дошли до квартала пятиэтажек с зияющими проёмами окон. Заходить внутрь пустых домов не хотелось: мало ли какая нечисть может таиться в продуваемых ветром квартирах. Когда они проходили мимо, часть многоэтажного дома обвалилась. Они очень испугались, но это была не воля людей, а издёвка проведения, обрушившего пронзённое снарядами ветхое здание именно в этот момент. Как листва, в воздух поднялся ворох бумаг с чертежами и печатным текстом. Кто трудился над их созданием?
Выбравшись из микрорайона двойняшки опять попали в деревенскую местность с частными домами. В некоторых из них наблюдались следы жизни. У сарая копошилась одетая в лохмотья женская фигура.
Голодные дети подошли ближе.
– Тётенька! – жалостливо завела шарманку Фира. – Тётенька, пожалейте сирот! Три дня ничего не ели! Кусочек хлебца, ложку каши не пожалейте!
Женщина повернулась к ним лицом или тем, что когда-то было лицом. Яркой сыпью в кровавых расчесах была покрыта вся шея, руки и голые ноги, кожа на которых сначала показалась красными чулками. Хриплым срывающимся голосом женщина заговорила.
– Тикайте, дити! И не ешьте, не пейте тут ничого. Тут зараза, хвороба! Вон, на горке институт. На нас опыты ставят. Всех деток украли, а мы все хворые тут, помираем!
Ребят охватил такой ужас, что брат и сестра, как воробышки, порхнули в сторону и побежали прямо по огороду.
– У них главный – Скот какой-то! Всех детишек забрал! – кричала им вслед женщина.
Дети преодолели еще несколько километров. На обочине дороги Лев и Фира заметили выгоревший до чёрного блеска автомобиль – украинский дрон с запрещённым всеми международными конвенциями зажигательным устройством догнал бегущую от войны семью: мужа, жену и двух детей. Останки их фигур угадывались за оплавившимися стёклами. Водитель – серая головешка, продолжал держаться за руль, но при попытке открыть дверь машины, труп покачнулся и рассыпался, дыхнув мелкой серебряной пылью. В поднявшемся облачке пепла растворились остальные пассажиры. Остался только остов машины, как победа железа над живым телом. От страха дети бежали так быстро, как только могли. Но сил оставалось немного.
Потом они долго ползли по полю сорняков. Новый район многоэтажек вырос на их пути, затем – промзона с бесконечными цехами и пустыми складами – разрушенными, сожжёнными, взорванными, полуразобранными на кирпичи. Пахло цементом, ржавым железом и нечистотами. Ветер переворачивал куски рубероида. Вокруг не было ни души. Как будто после апокалипсиса дети остались единственными выжившими на земле. Они зашли в громадное здание, пустое изнутри, вплоть до крыши, покоящейся на стальных переплетающихся конструкциях.
В крыше, обнажая низкое серое небо, зияла дыра, под ней, разбросанные в хаотическом порядке, валялись обломки самолёта. Двойняшки, уставшие и голодные, буквально рухнули на какие-то разбросанные под дырой тряпки. Они лежали и смотрели сквозь пробоину на это небо над войной. Как бы ни измучили, как бы ни растоптали, ни вывернули наизнанку землю – небо над ней остаётся прежним: рдеют кровью закаты, палит летом солнце, и немногие уцелевшие кузнечики стрекочут свою песню счастья; рассветы розовеют надеждами, веют прохладным ветерком, хотя в нём и прорастают запахи гари, нечистот и трупов. Так дети и заснули… Проснулись, когда начало темнеть.
Дальше шли по кафельному полу, по кускам железа. Вдруг один из листов железа прогнулся – и вместе с Фирой устремился вниз, в пропасть. Лев едва успел схватить её за руку и попытался удержать над образовавшейся бездонной ямой. Сестра повисла, крича над чернотой:
– Отпусти руку, – умоляла Фира. – Оставь меня!
Мальчик, судорожно сжав пальцы, держал сестренку на весу, как новорожденный крепко сжимает руку матери. Лист, на котором он лежал, начал сползать. Лев потерял равновесие и соскользнул вниз, в темноту, не разжимая правой руки.
Они упали вместе. Фира разбилась меньше, всё-таки она была ближе к полу. Лев сорвался с большей высоты. Его кости гулко стукнулись о пол подземелья. Паренёк не подавал признаков жизни, девочка нащупала его голову, мокрую и липкую от крови. Ранение в эту область даёт сильное кровотечение, и оно не сразу останавливается. Фира обмотала голову Льва обрывком ветхого подола и устроила её у себя на коленях. Так девочка просидела долго. Постепенно её глаза привыкли к темноте, а Лев заворочался и очнулся.
Они оказались в коридоре, который разветвлялся во множество сторон. Как ни пытались Лев и Фира, вылезти обратно в ангар оказалось абсолютно невозможно.
В одной из хат дети украли фонарик, так что остаться в полной темноте они не опасались и, взявшись на всякий случай за руки, пошли вглубь коридоров. Фонарик периодически пришлось включать. В основном, они экономили батарейки и двигались почти на ощупь.
[justify]Множество часов дети блуждали в лабиринте коридоров и пустых комнат. Повороты сменяли повороты, в некоторые
