«Гаяне» передают, а с улицы, наложением «Выйду на улицу, гляну на село…» - хорошее сочетание. Надо подождать последних известий, определить, сколько я годочков «отсутствовал» по причине пошлой до омерзения пьянки. По собственному ощущению года два…
Как семидесятый? 2-ое августа? Воскресенье? Здесь какая-то ошибка. Не мог я так долго находиться в отключке. Но нет, вот – «… все прогрессивное мировое сообщество продолжает отмечать столетний юбилей вождя мировой революции…».
Год семидесятый. В этом году… в этом году я перешел во второй класс, а Она… она еще только родилась.
Опять Она! Я сам себя постоянно наталкиваю на эту мысль… и если… если эту мысль примитивно огрубить до… не знаю чего, то…
Не могу, потому что звучит эта примитивная, грубая мысль… к тому же и крайне пошло и физиологично – я хочу Ее!
Все – слово сказано, теперь от самого себя не отбрешешься.
Ну и попытайся не отбрехиваться, а поставь этот выявленный факт прямо перед собой и рассматривай на трезвую голову.
Чугунные ядра долетели таки до «дна» и произвели свой эффект, раскололись с треском на отдельные слова и фразы.
Все предельно просто – я хочу Ее!
Но если это так просто, если только ради одной этой, в общем-то, совершенно обыденной, я бы даже сказал, банальной фразы, стоило самого себя запихивать в этот сраный городишко? Я вполне мог сказать Ей это и тогда, миллион лет назад. Там, на лестничной площадке, я мог бы сказать Ей… - «Я хочу тебя. Я очень тебя хочу, потому что люблю».
Нет, не так. Несвязуха какая-то. Все наоборот. Я сказал бы - «Я люблю тебя». Да, так бы и сказал. И Она бы ответила – «Ну, наконец-то!». Да, наверное, так бы все и было. И тогда… тогда, я бы обнял Ее и шепнул тихо – «Я очень хочу тебя». Думаю, что даже и шептать не пришлось бы – сама бы догадалась. И тогда…
Господи, да она же… она мне яблоко… а я…
Да в том-то все и дело, что ничего такого не сказал бы… и даже и не подумал бы. Не сказал бы и не подумал, потому что…
А с улицы - «А я все гляжу, глаз не отвожу… ча-ча-ча…».
Даже взмок от таких… «откровений». Охренеть можно – рассуждения пятнадцатилетнего юнца, а не сорокалетнего мужика, узнавшего за свою жизнь не одну…
Но почему у меня как-то изначально не вязалось – «хочу, потому что люблю» или «люблю, потому что хочу»? Неужели это такие далекие, несвязанные между собой понятия? Почему? Вот главный вопрос, требующий разрешения, совершенно конкретного ответа. Вопрос сам по себе банальный, но для меня на сегодня важный – почему у меня никак не связывается Любовь и секс, в чем противоречие?
И тогда… тогда, может быть, все что со мной… и этот город и все остальное происходит только поэтому… и тогда…
Этот город - некая нейтральная территория, место, где идет постоянная борьба между разумом и телом. В любой борьбе, если она ведется по определенным правилам, утвержденным моралью, и, разумеется, если они принимаются противоборствующими сторонами, должен быть арбитр, судья. Третейский суд – суд совести, суд души. Можно, конечно же, можно пренебречь… и конечно, ничего не произойдет. Если не считать, что с этого… в каждом случае очень известного момента, этот самый суд может объявить перерыв. Бессрочный перерыв. И тогда…
Круто загнул, высоко до… горних высей – задохнуться можно. Не понимаю, сам я придумал эту, на первый взгляд, ахинею или же это очень старая цитата из одной так и не поставленной пьесы. Неужели это имеет какое-то отношения к моим трехкопеечным терзаниям?
И причем тут борьба? И третейский суд? И цирк здесь причем?
Причем и зачем мне этот дешевый цирк?
Понятно, что необходимо проанализировать всю свою прожитую жизнь с точки зрения подхода к вопросу моих отношений с противоположным полом… но причем здесь цирк?!
Нет, надо выбираться на улицу, чтобы мыслям стало просторнее.
Уже бреясь, встретился в зеркале с затравленным, каким-то серым и в состоянии крайнего испуга лицом. И только через несколько мгновений, осознал свою причастность к нему.
Ну, и что скажешь, господин Мышкин? Допрыгался? Доскакался? Додергался? Полжизни-то уже как не бывало, а в башке полный кавардак.
Давай сначала. Сорок лет – середина жизни. Все это время ты лез, карабкался, полз по, как тогда казалось, бесконечной лестнице дней, месяцев, лет. И, совершенно неожиданно, лестница вверх закончилась – вся вышла. Ты на вершине своих лет. А дальше… дальше пойдет спуск, конца которому не видно, но он непременно есть. Дальше только, вначале медленное и почти незаметное, а потом с ускорением разложение, болезни, тлен и, наконец, небытие…
Оглядываясь назад, понимаешь, что эти сорок лет пролетели так стремительно, и так неудержимо, нахально быстро закончились. И что тогда вся эта жизнь? Ради чего вся эта суета, если теперь все равно нужно топать вниз? И ничего с этой неотвратимостью поделать нельзя. И мириться с этим тоже совсем не хочется. Что же остается? Пасть в истерику?
Да, повеситься к чертовой матери, чтобы уж сразу, чтобы наверняка. Сколько их уже прошло, пустивших себе пулю… или еще как… в середке самой, на взлете. Чтобы уж не ждать, когда начнешь ходить под себя, станешь жалок и не нужен даже самому себе.
Господи, да ты и теперь на хрен никому - тешишь себя дешевыми иллюзиями, потому и не можешь решиться на объяснение. Оберегаешь свою независимость? Трус ты и подлец, батенька. Трус потому, что любой ответ, будет для тебя означать перемену, какое-то действие.
И не надо убеждать себя в том, что вот такая неопределенность взаимоотношений тебя устраивает. Только не надо убеждать, что боишься расстаться со своим одиночеством, с пеной у рта доказывая себе, что одиночество это самое естественное твое состояние.
Это все пустое!
А может, и вправду… шелковый шнурочек на гвоздичек и нет проблем. Просто, как морковка…
В общем, не прошло и пяти минут, как я вскочил на своего любимого конька разглагольствований по поводу и без… и такой из меня словесный мусор пошел, что забыл… забыл ответить самому себе на поставленный вопрос. Да и сам вопрос как-то затерялся в сутолоке и нагромождении слов.
Не заметил, как закончил приводить себя в порядок, на полном «автомате» оделся и вышел из гостиницы.
Цирк построили!
Я немного забегаю вперед, потому что до того как я это узнал, а потом и побывал в нем, произошло еще кое-что. И это «кое-что» навело меня на странные мысли.
То, что я увидел сразу после того, как я вышел из гостиницы, оказалось для меня полнейшей неожиданностью.
Все эти мои рассуждения на ходу по поводу невозможности объединения во мне самом… чувственных и физиологических начал, (понимаю всю глупость сказанного, но выразиться яснее не могу), а также еще одна совершенно незапланированная встреча с Борисом, каким-то странным образом были связаны с тем, что цирк, наконец, построили. Может, потому и построили, что он мне стал необходим для понимания самого себя. Или все наоборот – я начал внутреннюю «разборку», и если бы этого не сделал, то и цирка бы не было… никогда.
Впрочем, теперь это совершенно неважно. Просто мне кажется, что буквально все, начиная с самого первого моего шага в этом городе, до последнего дня, так или иначе связано… связано единой цепочкой событий. Ничего лишнего, ничего случайного. Как, впрочем, и должно быть в нашей жизни, только мы очень много из этого пропускаем, не придаем значения этим, кажущимся нам мелочам жизни.
Но лучше по порядку.
Город изменился! Понятно, что прошло несколько лет - что-то могли построить, что-то переделать, перекрасить – ясно. Но это были не те изменения. Я вначале даже не понял, что меня так поразило, буквально с первого шага.
Сразу перед входом в гостиницу, вдоль ее фасада тянется трещина в асфальте. Трещина от полуметра до метра шириной, ломаная, длинная и по всей вероятности глубокая. Как положено, огорожена, с несколькими мостками для пешеходов. На площади тоже видны следы от похожих трещин, но уже залитых бетоном. Эти следы похожи на рубцы шрамов.
Возле горсовета стоит высокая эстрада, сколоченная из брусьев и досок. А на эстраде идет концерт - тот самый, часть которого я успел услышать еще в номере. Зрителей довольно много. На сцене «топчутся» малыши, и умиленные родители непрестанно щелкают «ФЭДами» и «Зенитами» своих чад. Потом зазвучала «попса» начала семидесятых про «девчонок, танцующих на палубе». Этот «хит» меня выдернул из бесконечного внутреннего словоблудия. Я продрался сквозь толпу и подошел поближе. Голоса неплохие, «народные». И аккордеон не фальшивит. Отвык я слушать исполнителей не «под фанеру».
И тут справа от меня возник Борис. Радостный, довольный и изрядно под шафе. Он изменился, как и положено человеку за несколько лет – теперь ему уже чуть за тридцать и выглядит он уже не так
Ответить
Удалить