- Что еще? Только быстро, скоро выход царя на площадь.
- Мне интересно, что ты здесь-то делаешь, в соборе? Эта церемония… неужели это так для тебя важно? С каких пор ты из почти социалиста стал приверженцем монархии? Не узнаю. Когда произошли такие перемены? Я что-то не понимаю. Как же твои принципы, духовные запросы. Все эти разговоры о светлом будущем России, свободной от оков рабства… и прочего? А может, деньги глаза застят? Так и это все пустое, проходящее.
- Это не более чем проявление лояльности. Не более.
- И потом… все эти «поручения» вон от того борова? Если тяготит, только моргни, можно ему пристроить бомбочку под кровать. Теперь это даже модно.
- Не надо!
- Тогда, не кажется тебе, что это не совсем благородно, мягко говоря, для души незаурядной? Как при этом самочувствие агента, шпиона, провокатора… и… ну, и прочие подобные определения твоих «поручений»? По ночам спишь спокойно? Или же сумел убедить себя, что все делаешь во славу России? Исключительно, из патриотического долга?
- А вот это тебя совсем не касается.
- Еще как касается! Я, если ты еще не забыл, твой Ангел и несу определенную ответственность…
- Перед кем?
- Ну, вот опять. Какая тебе разница, перед кем? Достаточно тебе знать, что ты мой подопечный и я, в меру своих способностей, должен опекать, охранять, предупреждать… и, в конце концов, я могу себе позволить хоть иногда требовать отчета…
- Не можешь меня теперь оставить? Убраться не можешь?
- Что, боишься, что вот эти, что рядом с тобою, могут заприметить твою странность… ну, эти твои… «лошадиные» подергивания? Так кто сейчас без странностей? За каждым здесь присутствующим, включая уже коронованного царя, столько всего странного… Я мог бы тебе порассказать, но боюсь, что лики святых, что здесь намалеваны, слезами изойдут, наводнение в Москве может случиться.
- Не надо!
- Как хочешь. Да мне, пожалуй, пора. Вон уж царь с царицей с трона встают, вон хоры изготовились, сейчас Осанну взвоют. Не люблю я этого. Шутовство во всем этом одно, фарисейство. Фарисейство и гнилость. Будь здоров. А на гуляние завтра не ходи! Даже скажу больше – сегодня царь короновался, а завтрашний день станет началом его конца… да и не только его. Посмотри, Цесарский тебя глазами ищет. Чую я, что тебя ждет дальняя дорога. Опять от семьи вдалеке и надолго. Разве что с собой возьмешь? Решай сам. Так и быть – еще последний совет. Александру Григорьевичу скоро нужна будет замена. Не жилец он… не знаю, несчастный случай или еще что случиться. Не знаю – не в моей компетенции.
***
По случаю именин Полины, шестнадцатилетней дочери Александра Григорьевича, собрались на загородной даче в Коломенском. Гостей было немного, в основном все свои, если не считать молодежи с соседних дач.
Утром прошла гроза, но к обеду все просохло, накрыли на большой веранде стол, за который можно было усадить человек двадцать пять, и еще оставалось место для танцев. Для детей отдельно накрыли стол в беседке. Было шумно, весело.
Поленька в длинном белом платьице, краснела от многочисленных поздравлений и часто тайком бросала взгляд из-под темных ресниц на Глеба, о котором много слышала от отца, но после возвращения Глеба не видела ни разу. И всякий раз, когда Глеб ловил на себе ее взгляд, он чувствовал легкое волнение. Это его самого забавляло. Он осторожно оглядывался на Анну, не заметила ли она в нем этого волнения. Но Анна, кажется, была больше поглощена наблюдением за собственной дочерью. Их Сонечка среди детей в беседке, болтала не умолкая, смеялась много, затевала игры за столом и вообще постоянно находилась в центре внимания.
После обеда устроили небольшой концерт. Полина действительно очень не дурно играла на рояле. Сегодня она была явно в ударе, и Глеб чувствовал, что звуки рапсодии Брамса звучали именно для него и только для него. Потом играли еще несколько молодых людей, консерваторских знакомых Полины. Получилось все просто замечательно.
Когда уже начало темнеть, молодежь разбрелась по саду, из кустов то здесь, то там раздавался смех. Взрослые же, в гостиной составили партии в преферанс. Глеб сидел лицом к окну и несколько раз замечал, что в темноте веранды несколько раз мелькало белое платье Полины. Он был рассеян и вскоре, извинившись, отложил карты и встал из-за стола. Немного побродил по дому, закурил папиросу и вышел на веранду.
Он давно догадался, что эта еще почти девочка ждет его. И он не ошибся.
Она сидела на перилах, прижимая к груди веточку только что сорванной сирени. Глеб подошел и встал рядом. Полина замерла, и, кажется, даже перестала дышать. Глеб выдержал большую паузу.
- Полина, - начал он почти шепотом, заговорщески – вы следите за мной, я заметил. Чем я заслужил ваше внимание?
- Я… я не слежу, Глеб Павлович. – В голосе ни капли робости - Я не виновата, что сегодня весь день вы так и лезете, так и лезете мне на глаза. Получается, что все как раз наоборот – это вы стараетесь привлечь к себе внимание. Вам это удалось… вполне.
- Вы, Поленька, знаете, что вы очень похожи à votre tante, Софью Григорьевну?
- Мне maman говорила, что вы были ее мужем. И она умерла от родов…
- Да… это правда. Я ее очень любил.
- Если бы вы ее любили, вы никогда бы не женились второй раз. Если я когда-нибудь полюблю, и если мой любимый умрет, я умру тоже… в тот же день. Нет, в тот же час.
- Охотно верю. Я тоже так думал, но не смог… и, я уехал. Долго жил за границей. Вы тогда были еще совсем крошкой.
- Все равно я вас помню… правда-правда. Не смейтесь, но кукла, что вы мне тогда подарили, до сих пор у меня в спальне лежит.
- Я думаю, что мы с вами еще подружимся.
- Может быть. Вы мне расскажите, о своих путешествиях? Ведь вы, кажется, вокруг земли с будущим царем ездили?
- По долгу службы.
- Хорошо. Вот прямо теперь можете и начать. С чего началось ваше путешествие?
- Это длинный рассказ. Теперь уже поздно, но обещаю, Поленька, мы еще сумеем найти время. Вы ведь теперь тоже собираетесь на лето в Крым. С вами поедет Анна Александровна с Сонечкой. А у меня дела в Германии, я приеду позже. Вот и наговоримся…
- Это так долго ждать? Я хочу немедленно!
- Да… вы очень похожи на свою тетю…
***
1938 г. Южный Урал.
Деревня Агафоновка.
Была суббота. Матрена протопила баньку, Борька натаскал воды. Под вечер Глеб с Борькой долго жарились в пару, пахнущем мятой и чабером, долго хлестались березовыми вениками. Ужинали вареной в мундире картохой с жареными грибами. Матрена, тоже распаренная, расщедрилась, достала из своих закромов бутылку самогонки. Сама пригубила рюмочку, остальное распили Глеб с Борькой. Потом, уже при звездах, долго сидели на завалинке, курили самосад и рассуждали о строении Вселенной. Звезды согласно кивали в знак согласия… с Борькой, который клятвенно утверждал, что если он сможет, а он сможет, поступить в Московский университет, то уж непременно создаст нечто гениальное. Собственно, уже есть идеи – это Борька добавил, скромно потупившись - непременно изобретет такой летательный аппарат, который сможет в считанные секунды долететь до самой дальней звезды. Дальше… дальше он пробовал объяснить Глебу принцип и устройство этого аппарата, использующего энергию не в общем, принятом смысле слова, а на основании совершенно новых, правда, пока еще не открытых физических законов. Но он, Борис, непременно до них доберется, и уж тогда…
На все эти «умные рассуждения» Глеб, тихо улыбаясь, отвечал только неопределенным мычанием.
Спать легли в сарае, на сеновале, где за перегородкой шумно вздыхала корова Манька. Заснули поздно, когда восток начал светлеть и звезды уже не так вызывающе выпячивали свое превосходство, рожденное относительной вечностью и удаленностью.
«Что день грядущий нам готовит?». Еще давеча, с утра самого, было какое-то неясное предчувствие, что той спокойной обыденной жизни, которой уже отмерялось четыре года с хвостиком, скоро придет предел. Но не сегодня же. Глебу нравилась такая жизнь, нравилась эта работа. Четыре с лишним года назад он пришел в колхоз «Красный путь». Председатель колхоза Чебатарев Захар Максимович, бегло просмотрел его документы, разные справки, паспорт и, несмотря на преклонный возраст Глеба, взял его сторожем машинной станции. И не разу не пожалел о своем решении. Поселили Глеба в просторной хате Матрены в одной комнатке с ее внуком, трактористом Борькой.
Глеб внезапно проснулся от очень знакомого звука. Лязг затвора карабина. Он мгновенно открыл глаза, и весь превратился в слух. Одновременно глаза его непроизвольно стали следить за медленными передвижениями маленького солнечного зайчика, проникшего в сарай через дыру в крыше.
Приехавшие, оставили машину за околицей, и поэтому никто не слышал, как они подошли к дому Матрены. С минуту потоптались на крыльце. Несильно постучали, сначала в дверь, потом в окошко. Матрена не отзывалась, спала, вероятно.
Глеб дождался, когда солнечный зайчик доберется до стропилины, поднялся и вышел из сарая, по дороге ладонью погладив на прощание бок коровы. Манька, будто чего понимая, шумно вздохнула.
Везли в «телятнике», вагоне без окон. Вагон долго, иногда по двое-трое суток стоял, потом часа три двигался, потом снова стоял. Кроме Глеба в вагоне находилось еще человек сорок. Во время остановок, кого-то уводили, кого-то приводили. Самое страшное, что никаких разговоров не было, полное молчание. Если кто-нибудь пытался заговорить, то все его обращения наталкивались на стену мрачного отторжения.
Там, снаружи шла своим чередом жизнь, щебетали птицы, пели петухи, где-то играла гармонь, мимо проносились составы. Но здесь, в вагоне все было иначе. Казалось, время, а с ним и жизнь остановились. Каждый был погружен в самого себя, пытаясь понять, каким образом он, ни в чем не виновный гражданин, мог оказаться в этом вагоне. Жила, правда, надежда на то, что, в конце концов, этот кошмар закончится, выяснится, что человек попал в этот вагон по чьей-то ошибке, по недоразумению. И опять все вернется – свобода, работа, семья…
[justify]Все общение ограничивалось «бытовыми проблемами» - кормили два раза в
