По некоторым признакам, Глеб все же понял, что везут в Москву. Это его немного успокоило и ободрило. В Москве жила дочь. И, хотя уже лет десять связь с дочерью стала условной, в виде редких открыток по праздникам, Глеб все же надеялся, что она непременно сможет его вытащить из этой переделки, у депутата Верховного совета, у зампреднаркома, должны были быть связи…
- Фамилия, имя, отчество. Год рождения.
Первый допрос после почти месячного пребывания в камере. Казалось, что о нем забыли, что теперь уж точно до конца своих дней ему придется смотреть на эти бетонные стены, мерить четыре шага от стены до стены. Когда Глеб окончательно потерял счет дням, времени суток, его повели на допрос.
Кабинет для допросов, точно так же как и камера, без окон, с единственной лампочкой за сеткой. Правда в кабинете стоит стол и два стула. Лейтенант НКВД совсем молодой, лет двадцати, с пушком над верхней губой. Чуть портит лицо еще багровый шрам от края губы до уха с правой стороны, да темные круги под глазами.
- Товарищ лейтенант…
- Тамбовский волк тебе товарищ.
Незлобный ответ, больше по привычке. Даже не поднимая глаз от бумаг, лежащих перед ним.
- Извините… гражданин лейтенант. Перед вами мои документы, в них все указано.
- Насрать мне на эти портянки. Отвечай, когда спрашивают.
- Фатюнин Глеб Павлович. 1852 года рождения. Нижегородская губерния.
- Род занятий?
- Да что же вы…
- Отвечать! – резко, почти фальцетом, взвизгнул вдруг лейтенант. Глеб принял это за признак слабости и решился на обострение ситуации.
- Сторож колхоза «Красный путь». Достаточно? И не кричите на меня. Вы мне во внуки годитесь. За восемьдесят шесть лет, на меня никто не кричал.
Лейтенант как-то ненатурально начал ругаться. Ругательства звучали неловко, почти по-детски и не прямо в лицо, а куда-то в стол.
- Ты мне, гад, не указывай. И в родственники не мылься. Я те покажу…
Глеб почувствовал неопытность следователя, вскочил с места и тоже заорал.
- Ничего ты мне не покажешь, сосунок. Звони полковнику Краснову. Он тебе популярно объяснит кто я такой. Еще извиняться придется.
- Сидеть! Сидеть… или ляжешь, падла. Ишь, чего захотел, перед контрой извиняться? Не дождешься. Посидишь немного и сознаешься во всем.
Чувствовалось, что самого лейтенанта коробит от собственных слов, словно они вылетали по инерции.
- Мне не в чем сознаваться. А заслуги у меня перед Советской властью…
- Заслугами дворянская контра недобитая прикрываешься? У меня не такие кололись. А Краснов… - лейтенант, вдруг перешел почти на шепот - Краснов твой месяц как расстрелян.
- За что!? Он же герой гражданской войны? Орденоносец. Он же у Ежова…
- Был герой, а стал башкой с дырой. Теперь тебе ясно, что запираться бесполезно? У меня материала на тебя, на пять расстрелов хватит.
- Я требую, чтобы меня принял нарком Ежов. Мне нужно лично ему кое-что сообщить. Конфиденциально. Так же прошу сообщить о моем задержании моей дочери Фроловой Софье Глебовне, депутату Верховного Совета и Заместителю председателя...
- Вон оно что. Значит, требуешь и просишь одновременно?
- Да. И как можно скорее. Кстати, вы, гражданин лейтенант не представились…
Лейтенант будто и не услышал последней фразы. Левой рукой задумчиво почесал свой шрам, а правой начал листать папку, лежащую перед ним. Через минуты три, не поднимая глаз от бумаг, пододвинул к Глебу пачку папирос. Глеб нерешительно вытянул из пачки папиросу и закурил.
Наконец лейтенант оторвался от чтения и откинулся на спинку стула.
- Значит так…
Потянулся через стол, вытряхнул из пачки перед Глебом пару папирос. Потом сам закурил и тут же закашлялся. Только теперь они встретились глазами. Молоденького лейтенанта поразил этот ясный и решительный взгляд, в котором не было и тени страха. Перед ним сидел старик лет, по бумагам почти девяноста лет, но на вид лет на двадцать моложе.
- Значит так. Я не должен сообщать вам этого… а вы этого не слышали. Вас все равно осудят по восемьдесят четвертой и дадут в лучшем случае десять лет без права переписки, что в вашем возрасте равносильно расстрелу. Вы сейчас подпишите свои показания, признаете все, что написано в этом протоколе допроса. Если хотите, можете прочитать, я нашел только один пункт, по которому вы признали свою вину полностью и раскаиваетесь.
- Я не давал никаких показаний.
- Это неважно. Вы подпишите, хотя бы для того, чтобы избежать допросов «с пристрастием». Вы понимаете, о чем я говорю? Я хочу вас оградить от боли, от сломанных ребер, отбитых внутренностей и прочих неприятностей. Взамен я обещаю вам попробовать доложить по начальству о вашем «требовании». И… я не знаю, стоит ли вам это сообщать… Когда вы последний раз видели вашу дочь?
- В тридцатом. У нее своя жизнь, семья, а я… я просто старый человек, которому совсем недолго осталось жить. Я никому не хочу стать обузой.
- Я понимаю. Хотя вы и выглядите гораздо моложе своих лет. Так, примерно на 75-77 лет. Вы переписывались? Вы вели переписку с дочерью?
- Если открытки по праздникам можно назвать перепиской…
- Еще вопрос. Как давно вы ушли из разведки? Каким образом, Краснов…
- Я никогда не работал в…
- Я понимаю, можете не говорить. «Никогда» - это тоже, примерно, в тридцатом. До этого почти все время за границей. Дворянин, работавший вначале на царскую, а потом на советскую разведку.
- Если такое и могло быть, то это должна быть совершенно секретная, закрытая информация. Откуда у вас?..
- Совершенно случайно, поверьте. И к делу не относится. И нигде фигурировать не будет. Я взял ваше дело, потому что… Мне было просто интересно своими глазами увидеть бывшего разведчика.
- Ну, и как? Вы, молодой человек, удовлетворены?
Лейтенант встал из-за стола и заходил по камере.
- Я повторяю, что не должен вам сообщать следующие сведения, но, учитывая вашу бывшую принадлежность к НКВД…
- Я никогда не работал в органах ВЧК, ОГПУ или НКВД. Никакого «моего дела» не существует и ваш допрос не более чем провокация. И я, гражданин лейтенант, еще раз требую встречи с Ежовым.
И тут лейтенант сказал такое, отчего у Глеба поплыло перед глазами, и он чуть не свалился со стула.
- Ваша дочь, Фролова Софья Глебовна за участие в Троцкистком заговоре расстреляна… полгода назад. Я сожалею.
- Уведите… я прошу, уведите меня в камеру, я…
Впервые в жизни Глеб потерял сознание.
1938 год
После трех месяцев, проведенных в подвальном полумраке, кабинет, за окном которого в лучах беспощадного летнего зноя ветер треплет ветки хорошо пропыленного тополя. Окно закрыто, но шум города слышан отчетливо. Вот на повороте заскрежетал трамвай, вот детский смех, шуршание шин, милицейский свисток, голубиное воркование… все эти звуки неприятно раздражают нервы, а солнечный свет режет глаза.
Навстречу поднялся усталый человек, лет шестидесяти, лысоватый, худой, в очках с очень большими диоптриями, отчего глаза и без того большие кажутся просто огромными.
- Проходите, Глеб Павлович, садитесь. Закуривайте, если хотите. А может быть чаю? Я, подполковник Лившиц Генрих Робертович, возглавляю один из отделов внешней разведки. – Нажал на кнопку вызова и обратился к заглянувшему сержанту - Принесите, пожалуйста, два стакана чая и… печенья, если осталось…
Три дня назад Глебу разрешили помыться и постирать нижнее белье. Холодная вода и небольшой обмылок - радуйся и этому. Кое-как помывшись, Глеб постирал белье и тут же мокрое надел на себя. От холода его колотила дрожь. Зубы выстукивали дробь, и он надеялся, что эта процедура даром ему не пройдет. Он непременно заболеет, и если не умрет, то хотя бы попадет в больницу. Но этого не случилось. Он долго ходил по камере, ожидая, когда просохнет на нем белье. Уже через полчаса ему стало жарко. Потом он долго вспоминал, когда он последний раз болел. Ну, хотя бы грипп, насморк, кашель или что-нибудь в этом роде. Получалось, что он ни одного раза в жизни… ни разу не болел. Но так ведь не может быть. Или может? Этот вопрос и теперь ворочался в голове.
- Глеб Павлович, как вы себя чувствуете?.. Вы меня слышите?
- Да, да, конечно. Я вас слышу. Простите, но я давно не видел солнечного света. Глаза никак не могут привыкнуть.
- Извините, что так долго вам пришлось ждать.
- Ничего. Бывало хуже. Намного.
- Да… в Англии, в Канаде, в Японии… там вам досталось. Я знаком с вашей биографией.
- Откуда бы?
- Владимир Иванович мне поведал.
- Краснов? Вы же его расстреляли.
- Во-первых, не мы… во-вторых, это к делу не относится… Теперь я занимаюсь нашей агентурой. Мы думали, что вам давно пора на покой. Мы устроили вас…
- В богадельню…
- Напрасно вы так. Где-то вам нужно было жить. В тишине и покое, что еще нужно?..
- Чтобы помереть? В этом вы правы.
Лившиц снял очки и начал их протирать, будто не услышав саркастической реплики.
- Потом мы вас на время потеряли… извините, чего греха таить, забыли о вас. Но вот вы опять сидите передо мной. И мне теперь кажется, что мы рано списали вас со счетов. И если бы не доклад лейтенанта Серегина… все могло бы для вас закончиться плохо. Глеб Павлович, вы пейте, пейте чай, пока горячий. Сегодня вас переведут в нормальное помещение… ну, и все остальное будет для человеческого существования. Я хочу вам предложить…
- Значит, вы признаете, что до сих пор обращались со мной бесчеловечно? И на том спасибо. Но вот после того, как расстреляли мою единственную дочь, предлагать мне работу? Это… это… я не знаю даже, как это назвать. Это слишком.
[justify]Только теперь Глеб взял стакан с чаем в стальном
