- Боже, откуда ты знаешь такие подробности? И почему же тогда твой король не упечет его за решетку, если он уже троих отправил на тот свет? Почему ему это сходит с рук?
- Это сложно объяснить.
- Времени до утра у нас много. Попробуй, я пойму, я способный.
- Видишь ли… род Хименесов один из древнейших родов Испании, хотя и подрастерявший свои перышки. Но у этого рода очень много заслуг перед королями.
- Значит то, что дозволительно Зевсу?..
- Именно. То совсем непростительно иностранцу. Им все сходит с рук. Пожурят немного, а потом пожалеют, да еще какую-нибудь новую должность сочинят при дворе. А при дворе…
- Я понимаю, при дворе они неприкосновенны. Недурно устроились. Придется все же подпортить шкурку этому дончику, чтобы неповадно было отзываться о родственниках непочтительно. Чтобы знал, что у вдовы его дяди есть защита. Ты знаешь, я даже отчасти рад этому развлечению.
- Ты говоришь, развлечение? Пресвятая Дева Мария, да ты хоть раз держал револьвер в руках?
- Нет, но думаю, что это не сложно. Важно очень захотеть, страстно желать, до умопомрачения возжелать. И тогда случается… по крайней мере со мной в жизни это происходило неоднократно. Все происходит именно так, как я того хочу. Надо только очень захотеть. А я хочу! Я хочу, чтобы больше никто не осмеливался мешать нашему счастью. Слышишь? Никто!
- Твоя страсть заходит далеко, тебе не кажется? Вступаясь за мою честь… очнись, мы всего лишь любовники. Пусть бесконечно счастливые, но все же…
- Ты в этом так уверена? Да я точно так же вступился бы за честь любой прачки, если бы она мне приглянулась.
- Старый развратник!
- Я тебя уже полгода прошу выйти за меня замуж.
- Нас не обвенчают. Я же католичка. А ты, в своем закоренелом атеизме, ни за что не примешь католичество. Так что… так что здесь тебя, скорее всего, повесят за дуэль, если только останешься в живых.
- «Я, Франсуа, чему не рад.
Ждет скоро смерть злодея,
И сколько весит этот зад,
Узнает скоро шея».
Милая моя, ненаглядная, поехали домой. Мне здесь становится неуютно. Я не хочу висеть в Испании. Я хочу снега, трескучего мороза, саней с бубенцами и колокольного крещенского звона. Здесь же эти заунывные мессы, эта показные благонравие и боголюбие. А по ночам в темных переулках блеск кривых ножей. Эти корриды, эти бойни. Поехали домой. Ну, их всех ко всем чертям.
- Не поминай Нечистого. Я забыла все давно. Раньше… страшно подумать, как давно это было, мне еще снились, Петербург, институт, деревня, родители. Теперь даже не снятся. Я стала испанкой, благонравной католичкой…
- Ой, ли? Я видел, как ты скучаешь во время проповедей. И также как и я, со студенческих времен ненавидишь латынь. Пора, пора домой.
- Хорошо. Мы поедем. С тобой я согласна поехать. Но при одном условии – ты отказываешься от дуэли. Я боюсь за тебя.
- Нечестный ход. Надо быть последовательными. Завтра… вернее, уже сегодня я напоследок слегка пощекочу себе нервы, немного поквитаюсь со всеми здешними Мигелями и в дорогу. Что-то я засиделся в заграницах. Пора и честь знать. Домой!
***
13 мая 1932г.
В полдень на обходе к Глебу заглянул старенький доктор Марк Соломонович. Был он такого маленького роста, что врачебные халаты ему приходилось укорачивать. Лысенький, с острой бородкой, весьма смахивающий на Шекспира с известной гравюры. В дополнение к портрету, был он очень близорук и носил пенсне. В доме для престарелых был известен тем, что прописывал всем аспирин, касторку и расслабляющие ванны. Очень гордился тем, что вошел в литературу тем, что учился на одном факультете с Антошкой Чеховым, и что тот якобы списал с него портрет (в молодости конечно) для героя своего рассказа. Вот только названия этого рассказа, он не помнил, но говорил, что очень уж живым получился, прямо-таки, запоминающимся.
Марк Соломонович войдя в палату, застал Глеба сидящим на высоком подоконнике и крошившим корку хлеба воробьям, хлопотавшим под окном. Судя по всему, подобное зрелище никак не входило в представление врача об умирающем старике.
- Батенька ты мой, что же это творится? Я его, можно сказать, в «отходняки» прописал, а он как какой-то постреленок, правила сего заведения нарушает, архитектурный фасад здания превращает в место развлечения. Глеб Павлович, извольте немедленно сползти с подоконника и принять лежачее положение. И как это вам удалось вскарабкаться на него? Святым духом перенеслись, не иначе. Позвольте вам помочь в этом деянии, табурет подставлю, высоковато все же.
Пока Марк Соломонович искал «подставку», Глеб бросил оставшуюся корку за окно, чем вызвал переполох и драку всей воробьиной кампании, легко спрыгнул с подоконника, сделал несколько «физкультурных» движений, высоко при этом задирая ноги и глубоко приседая. Потом со всего маху рухнул на кровать, отчего ее пружины яростно застонали.
- Я к вашим услугам, товарищ гробовщик.
Марк Соломонович в недоумении от увиденных «экзерсисов» застыл с табуретом в руках и долго не мог придти в себя.
- Глеб Павлович – наконец, открыл рот Марк Соломонович – Глеб Павлович. Как же это? Что же это? И как это называется, позвольте спросить? Что это вы тут за балет устраиваете? В вашем возрасте-то? Я моложе вас лет на семь, а себе такого не могу позволить.
- Милейший Марк Соломонович, поздравьте же меня, наконец, с… так сказать, благополучным выздоровлением и с естественным моему возрасту юбилеем – сегодня, 13 мая 1932 года мне исполнилось восемьдесят. Всего лишь восемьдесят и… одним словом, жизнь прекрасна.
- Мало того, что прекрасна, так еще в большей степени и удивительна, как сказал один пролетарский поэт. Правда, он потом застрелился. Я поздравляю вас, но это совсем не повод пренебрегать здоровьем. Дайте сюда ваш пульс и распахните халатик, сердечко ваше послушаем. Шутка шуткой, а я для вас уже и гробец заказал во славу Хорону и современным достижениям медицины.
Марк Соломонович необычно долго считал, слушал и прикидывал в уме. Потом поправил пенсне и глубокомысленно изрек
- Ну, что же, могу вам прямо сказать, симулируете вы свой возраст отменно, мотор работает как часики. Кстати, заметили, сегодня ночью «Наркома» вынесли. Так по его завещанию, его часы к вам переходят. Я хотел, было их припрятать для себя, потому рассчитывал через день-два получить их в собственность, ввиду естественного убытия наследника, но так уж и быть, владейте.
- Я непременно отпишу этот хронометр в вашу пользу, прямо так и сейчас. Владейте. Рано вы меня собираетесь провожать, Марк Соломонович. Я еще, может быть, потопчу эту грешную землю.
- Дай вам Бог здоровья. По мне так живите хоть до ста лет. Но «мертвецкую» немедленно освобождайте. Сегодня трех старух сюда переводим. Боюсь, что после похорон «Наркома», сами сюда в очередь попросятся. Вот увидите, еще будут драться, кто «первее и красившее» преставится, чтобы рядом с «Наркомом» пристроиться. Так сказать, к мужскому обществу поближе. Смех смехом, а я вам по-хорошему завидую. Крепкий у вас организм оказался.
- А еще, Марк Соломонович, разрешите мне садовником немного поработать для общества. Вон как сквер запустили.
- На благо общества, какие тут могут быть запреты. Только не нужно сквер исправлять, лучше в огороде потрудиться. Сами понимаете, подсобное хозяйство при нынешнем голодноватом времени… Главное, не переусердствуйте, восемьдесят это все же… хм… биологические законы человеческой жизни никто не отменял. Одним словом - умеренность и систематичность. А под лежачий камень… или там, столбик со звездой, крестик, как кому нравится, мы всегда успеем.
- Позвольте милейший Марк Соломонович пожать вам руку в знак благодарности за все ваше долготерпение и искусство врачевания.
- Да чего уж, жмите. Слава Гиппократу… и касторке. Ладно, пойду нести благую весть в массы. Может еще кто-нибудь захочет последовать вашему примеру – трудотерапия делает колоссальные успехи для здоровья человека. Можно диссертацию писать.
Уже вышел, но через несколько секунд снова распахнул дверь палаты и, хитро подмигивая, произнес.
- К вечеру поближе будьте любезны, посетить меня в моем кабинете. По случаю юбилея и всего остального. Предлагаю принять по тридцать капель. Спаивать вас, у меня интереса нет. Зато очень хочется поглядеть, не откинитесь ли вы после, так сказать, принятия спиртного. Чтобы официально засвидетельствовать… ну, очень хочется, даже за ухом чешется. Не откажите. Но!..- он торжествующе поднял указательный палец – «если человек действительно хочет жить – медицина бессильна!».
Когда Марк Соломонович вышел, Глеб снова подошел к окну, вдохнул полной грудью утреннего воздуха, напоенного запахами сирени и черемухи. На мгновенье помрачнел, подумав, что это, скорее всего недолгое облегчение. Сколько ему этот Ангел отпустил - неизвестно
***
1887. Январь. Толедо. Испания
По неписанной традиции, дуэли происходят только в этом месте. Верхом с час пути от города в горы, потом, спешившись, еще полчаса карабкаться по еле заметной тропинке. Площадка наверху идеальна для подобных «происшествий». Уговор, что оставшийся в живых, возвращается другим путем.
Глеб не спешил. Дождался рассвета, плотно позавтракал, заглянул к Анне в спальню. Анна, вероятно, долго молилась, свечи успели прогореть, но не выдержала и легла одетая, укрывшись пледом. Глеб не стал ее будить. Нежно посмотрел, тихонько пальцами постучал по дереву, закутался в черный плащ, нахлобучил широкую шляпу и вышел. Лошадь уже стояла под седлом, хотя распоряжения конюху вечером он не давал. Здесь все так – никто ничего не знает, и одновременно, все знают все. Причем, с малейшими подробностями. Глеб ухмыльнулся и легко вскочил в седло. Стараясь сильно не шуметь, медленно пустил лошадь налево по улочке. Все же заметил, что из-за одного или двух неплотно прикрытых окон, за ним наблюдают. Глеб только покрутил головой и отправился дальше.
Конечно, он сильно опоздал. Но это входило в его планы – заставить противника понервничать. Когда он поднялся на площадку, все уже давно были там. Из-за горы выглянуло солнце, и сразу все, что было ниже площадки, заволоклось легким туманом.
[justify]Глеб извинился, только слегка прикоснулся рукой шляпы. Один из секундантов
