- В том и дело, что по своей, да уж больно долго зажился. Пора и за дела приниматься.
- Насколько мне память подсказывает, вы, Глеб Павлович, промышленник. Да, точно. Только про вас уже долго ничего не было слышно, а я вас вдруг неожиданно в Берлине да Варшаве… ну еще ранее в Стокгольме, заприметил. Видел, как вы жадно глазами на технику посматривали да подмечали, да в тетрадочку пописывали.
- Выходит, что и вы, Константин Викторович, теми же дорогами ходили. Правильно я понимаю, что вы тоже к производству не равнодушны?
- Нет, мой интерес иного рода. Я по службе этим занимаюсь. Смотрю да выводы делаю, куда все западное производство тянется. Известно, что только войны толкают вперед технический прогресс. А Россия, почитай, уже лет восемь без войн обходится, расслабились, не прозевать бы, заклевать могут. Вот такие дела. Что же вы не едите? Да для начала по «Смирновочке»? Уж, позвольте, я вам налью. За приятное знакомство.
- Да уж больно интересный разговор у нас с вами затеялся. Предлагаю выпить за будущее России. За Россию… и все-таки без войн, без всяких внутренних потрясений и распрей. Наконец, за движение к прогрессу посредством реформ, через улучшение условий для этого прогресса.
- Да вы, Глеб Павлович, уж не социалист ли? Экие у вас взгляды… при нынешней-то власти не больно…
- Так промышленнику более всех и нужны реформы. Какой я социалист. Скорее, сочувствующий, не более того.
- Вот оно влияние западных фурьеристов и прочих. Впрочем, России эти западные идейки не грозят, крестьянская страна. Ну, а с кучкой разных бомбистов-террористов… - в этом месте Константин Викторович ухватил вилкой скользкий груздь и, отправив его себе в рот, смачно захрустел - …виселиц на них хватает. Это на Западе Бога забывать стали, республик да парламентов расплодили, а мы «За Бога, Царя и Отечество» пока держимся.
- А что же тогда эти, так называемые, «народники»?
- Ну, это вообще смех один, игры интеллигентов, не более. Представьте себе восторженную барышню, институтку, ряженую под простую бабу, в лапоточках с онучами из батиста. Да она же толком на русском языке изъясняться не может, больше на французском привыкла, а туда же «в народ» идти. Призывать, мужика к бунту против Бога и царя. За свободы, в чем суть которых, она и сама толком не понимает. Да крестьянин, ухватившийся за свой клочок земли, сам же первый и выдаст ее властям, если не хуже обойдется. А власти? А что власти? Пожурят немного, пальчикам погрозят да и отправят к мамкам, тряпкам, куклам.
- Неужто, только барышни и ходят в народ? Может быть, вы недооцениваете это направление? Крестьянский бунт страшная сила.
- Всех Разиных-то с Пугачами мы давно в рудники попрятали, так что нечего и беспокоиться. А чтобы не случилось сего несчастья впредь, надо вовремя кровушку пустить, небольшую войну сочинить, лучше всего «национально-освободительную». Почти медицинское предписание.
- Любопытное предписание…
В этот момент еще любопытнее было бы взглянуть на Глеба со стороны. Проявилось в нем нечто звериное… от рыси, наверное. Нечто, кошачье, настороженное, кажется, даже уши торчком встали. А Константин Викторович при этом оказался совсем не так прост, заприметил это возросшее напряжение. Ну, и усмехнулся про себя, сообразив свое преимущество.
- …Ну, и когда же, а самое главное, где можно ждать сие «кровопускание»? - осторожно спросил Глеб. На что Константин Викторович добродушно рассмеялся.
- Вижу, не из одного любопытства спрашиваете, Глеб Павлович. Интерес свой имеете. Что ж, похвально. Больше скажу, по настоящему времени, так и патриотично. И вполне оправдывает ваш интерес к сталелитейной промышленности. Металл для войны, сами понимаете, больше хлеба требуется. Так и быть, подскажу, но и взамен кое-что и попрошу… но об этом позднее. Ждать надо военных действий на дальнем востоке. Думается, что с Японией. Не завтра и не через год, но скоро. На восток железная дорога нужна. Поняли, к чему я клоню? Это же тысяч пятнадцать, а то и все двадцать, километров стальных рельс. Никак не меньше. А работы сколько? У меня есть кое-какие связишки, можно концессию организовать, если с умом к этому приступить. А насчет последнего, надо думать, нам с вами не занимать. Я не тороплю вас с решением, приедете в Москву, оглядитесь, потом и в столицу заглянете. Меня найдете, если решитесь на действия. Но лучше всего это сделать до Рождества. А теперь предлагаю выпить за наше знакомство, которое, надеюсь, не закончится только вагоном-рестораном.
- И как же вас в столице найду?
- Так я вам адресок оставлю… разумеется, не служебный. И… и даже не домашний.
- Отчего же такая осторожность?
- За сведения, которые я имею, за передачу их… все же стоит поберечься, осторожность не помешает, по крайней мере, на первое время. И еще… - Константин Викторович опрокинул в рот очередную рюмку водки - …за наше с вами экономическое партнерство… я, может быть, попрошу вас кое о чем. Не беспокойтесь, ничего предосудительного. Услуга за услугу, во славу Российской империи.
- И все же, если, разумеется, это не очень большой секрет, чем вы Константин Викторович занимаетесь?
- Служу Царю и Отечеству в меру своих сил при департаменте Светлейшего князя Сергея Александровича. Надеюсь, будет у нас еще возможность познакомиться поближе.
- Я склонен считать, что ничего случайного в нашей жизни быть не может
- Вот и я думаю, что это так, и наша встреча далеко не случайна.
***
май 1932 г. Письмо от дочери пришло только 18 мая. Короткое письмо, отпечатанное на машинке. С поздравлениями, пожеланиями… почти официальное. Но это почему-то оставило Глеба равнодушным. Просто сунул его обратно в конверт, а конверт заложил в общую тетрадь… и все.
Первые дни Глеб, на удивление всем обитателям дома престарелых, выбирался в огород часа на два. Очень быстро уставал от прополки грядок, подолгу сидел на скамеечке, отдыхая. Погода радовала теплом, нежарким солнцем и легким ветерком. Уже через неделю, сам того не замечая, он проработал до самого обеда. Остановился только тогда, когда позвали в столовую. И если раньше после обеда Глеб ложился часа на два, то теперь, не чувствуя усталости, впервые вышел за ворота, дошел до речки и долго сидел на берегу, прислоняясь спиной к стволу старой осины.
В голове было просторно и чисто как после капитальной уборки. Удивленно, будто родясь заново, слушал журчание воды, наблюдал, как плавают и переговариваются утки. Как на лугу, на том берегу речки, деревенские мальчишки жгут костерок и жарят на прутиках пойманную рыбешку. До него долетал запах дыма и цветущих трав. Состояние умиротворения наполняло его до краев. Как давно он так не отдыхал. Немного задремал… и успел таки увидеть тот странный сон. Глеб даже во сне отметил, что не видел его уже лет двадцать, а то и более.
«Голова летит куда-то отрезанная от тела колесами паровоза. Успевает голова в коротком полете увидеть самую малость – пустую бутылку с надписью «Клинское» да кусок неба, опутанный тонкими нитями... Дальше вспышка… как обычно…».
Глеб проснулся окончательно. Солнце садилось, мальчишек на лугу уже не было, утки тоже отправились в деревню на ночлег.
Вечером, когда все старики угомонились, Глеб зашел в умывальную комнату и долго орудовал ножницами и бритвой. После бритья еще раз внимательно осмотрел свое лицо в зеркале.
Что это? В ставших уже привычными седых волосах головы, справа вдруг отчетливо мелькнули несколько черных волос.
Эта новость привела Глеба в смятение, и он долго, с удивлением рассматривал эти появившиеся свидетельства давно минувшей молодости. «Неужели это очередная шутка Ангела? Если это так, то это… то это просто отвратительно.
Или… что-то все же не так? Я попросил немного времени, чтобы… чтобы немного привести в порядок, разложить по полочкам свое прошлое. Черт, на кой мне это понадобилось? Да, признаюсь, я просто хотел еще немного пожить, совсем немного. Что в этом плохого? Зачем мне эта призрачная надежда на то, что жизнь продолжается. И не просто продолжается, а… страшно подумать… я начинаю молодеть, но это почему-то не доставляет мне радости».
Глеб лбом уперся в зеркало и долго так стоял в оцепенении.
Из этого оцепенения его вывел звон колокола из деревенской церквушки. Еле слышимый, но все же отчетливый. Глеб оторвался от зеркала и прошел по коридору на крыльцо. На крыльце стояла нянечка в платочке, смотрела в темноту звездной ночи и мелко крестилась.
- Что это, Степановна? – Глеб не узнал своего голоса, до того он был хриплым. Даже пришлось откашляться. – Что за звон?
Нянечка испуганно вздрогнула и оглянулась. Еще больше она удивилась, увидев Глеба.
- Батюшки, бороду-то куды девал?.. Совсем стал…
- Каким? Каким стал? Страшным, что ли?
- Жаних да и только. Не спится? Вон и дохтур наш тоже по скверу в темноте бродит.
- Степановна, а что за звон в деревне? На пожар не похоже. Праздник нынче какой?
- Какой уж тут праздник - последнюю всеношную в церкви служат. Завтра ломать начнут.
- Зачем?
- Ой, и не спрашивай, батюшка. Говорят, что Бога нет, а потому и церкви не нужны. Этта… только как же без Бога, как же без креста-то жить? Сумлеваюсь я…
Из темноты сквера точно приведение в белом халате появился Марк Соломонович.
- Степановна, от тебя твой бог никуда не денется, а вот в третьей палате, Брагина с Разумовской свечи жгут, пойди, присмотри. Не ровен час, подожгут чего. Да иди уж, иди. Ночная дежурная на месте должна быть.
- Да все там в порядке, спят все давно… этта… ну, кто в церкву не пошел.
- Вот-вот… никакого соблюдения… Ступай.
Степановна хотела было что-то возразить, но только глубоко вздохнула, еще раз незаметно перекрестилась в темноту и ушла. Марк Соломонович тяжело поднялся по ступенькам крыльца, достал из серебряного портсигара папиросу и закурил.
- Да-с, Глеб Павлович… да-с… - покачался на носках и добавил - Вот так… что делается, что делается…
К чему это относилось? То ли к прощальному по религии колокольному звону, то ли к не соблюдению дисциплины среди пациентов. А может и к тому и другому
[justify]- … зря это вы бороду-то сбрили, несерьезно как-то, солидности никакой не стало. Мальчишество какое-то на
