- Я и сам пытаюсь это понять. Пока не получается. Вероятно в дальнейшем, когда…
- Я думаю, что дальнейшего не предвидится. И потом… - она чуть грустно улыбнулась - по всей вероятности, я действительно гожусь вам в матери.
- Я не заметил этого. И потом, это совершенно неважно. Я совсем не помню своей матери. - Глеба вдруг осенило – Но вот и разгадка. Кажется, я разрешил свой неожиданный порыв. У меня есть медальон с портретом моей матери. И вы удивительным образом похожи на нее. Вот собственно и все. Извините, что побеспокоил. Прощайте.
- Подождите, куда же вы, смешной человек? Я же не прогоняю вас. Запоминайте адрес. Сан-Хосе 42. Это отсюда вверх, вторая улочка налево, возле площади святого Себастьяна. Вечером приходите. Поговорим. Я двадцать лет не была в России. И не забудьте захватить медальон, мне стало чуть-чуть любопытно.
- Непременно…
***
Анна Александровна в девичестве Пахотина, действительно попала в Испанию более двадцати лет назад – выдали ее, совсем еще подростком прямо из Смольного института за испанского поданного Луиса Хименеса де Санчес. В то время этот испанский дворянин, будучи уже далеко за тридцать от роду, состоял в столице России при «гишпанском» посольстве. Прожили они в Петербурге почти десять лет. Потом по каким-то делам де Санчес попал в опалу и был отозван. Добавить нужно, что жили они бездетно. Наследников же по линии де Санчесов, готовых предъявить свои права по окончанию траура было более чем достаточно. Не к тому сказано, что судьба могла повернуться к Анне Александровне тыльной стороной, но будущее выглядело очень туманно.
Ко дню встречи с Глебом Анна Александровна была ровно год в трауре по своему покойному мужу и действительно спешила на мессу, посвященной окончанию траура.
Есть документ подтверждающий, что она была на десять лет и полтора месяца старше Глеба. Так что, ее слова «я гожусь вам в матери» не лишены смысла. Еще на год-два и… и все могло бы быть. Но, слава Богу, не случилось.
То, что эта встреча произошла именно в этот день, не раньше и не позже, можно рассматривать как одно из счастливых обстоятельств жизни, которые хоть и изредка, но все же происходят с людьми. Иначе жизнь была бы совсем пресной.
Одним словом чудо совершилось, иначе это не назовешь.
***
Из дневника Глеба Фатюнина.
1886 сентября 21. Толедо
Впервые за последние пять лет, я по-настоящему счастлив. Мне хочется поставить здесь восклицательный знак, но я этого делать не буду – боюсь спугнуть так неожиданно свалившееся на меня ощущение беспредельного счастья. Этот унылый городок, наполненный пылью и солнцем, обросших мхом истории камней, превратился в самое романтическое место на земле. Мой вечный и неотвязный наставник Ангел будто забыл о моем существовании и вот уже почти год не появляется. И я этому обстоятельству весьма рад.
Только теперь я научился видеть красоту здешней природы. И все это благодаря моей Аннушке. Почти каждое утро мы поднимаемся в горы и возвращаемся только к вечеру. Мне не стыдно признаться самому себе, что до Аннушки я совсем не знал, что такое женская любовь, во всех ее проявлениях. Она чрезвычайно умна и порой я чувствую себя рядом с ней учеником. Но и это рождает во мне чувство несказанной благодарности.
Аннушка иногда ведет себя со мной как заботливая мать, точно напоминая о разнице в возрасте, но это происходит так умилительно, что я поддаюсь на эту игру. Особенно по ночам, когда только крупные кастильские звезды освещают нашу наготу. Иметь друга, любовницу и мать в одном лице…
Я становлюсь сентиментальным до такой степени, что с трудом сдерживаю слезы. Такого со мной прежде не случалось. Одно единственное желание, чтобы это продолжалось вечно. Я готов остаться здесь навсегда и когда придет мой срок, лечь в эту землю. Единственно чего я страшусь, так это пережить Аннушку. Вероятно, это мой врожденный эгоизм, но я готов отдать свою жизнь ради нее.
От Александра раз в месяц приходят письма. Я прилежно их прочитываю, но ничего понять не могу – происходящее в России мне совершенно чуждо и незнакомо, как будто все, что там происходит, никогда ко мне никакого отношения не имело. Или было, но будто совсем в другой жизни. Скорее всего, так оно на самом деле и есть.
Я наполнен теперь до краев любовью, даже хожу с большой осторожностью, боясь расплескать эту живительную влагу, напоминающую здешнее молодое вино.
Я счастлив! Да-да-да, с восклицательным знаком, иначе сердце не выдержит.
***
12 мая 1932 г В этих войлочных тапочках невозможно оторвать ногу от пола, можно только осторожно шаркать, едва-едва передвигая ноги. Это только кажется Глебу, или же он действительно настолько ослабел, что передвигаться нормально, не держась при этом за стену, совершенно не может. Но жажда сильнее слабости.
Тусклая дежурная лампочка освещает коридор. Целый час он лежал и ждал, что вот появится нянечка и можно будет попросить воды. Но видно она занята или, что скорее всего, спит в ординаторской. И теперь приходится пробираться самому в конец этого длинного коридора, где в углу стоит бачок с водой, к ручке которой длинной цепочкой прикреплена жестяная кружка. Старики народ забывчивый и, напившись воды, норовят эту самую кружку прихватить с собой в палату. Так что это общественное достояние охраняется цепочкой.
В первую палату Глеба перевели два месяца назад, еще в марте. Эту палату кто-то окрестил «мертвецкой» за то, что сюда переводят умирающих стариков. В палате всего четыре кровати. И примерно раз в две-три недели, отсюда выносят вперед ногами. Глеб сменил уже трех соседей. Обычно это происходит по ночам. Тихо входят санитары и выносят на носилках очередное бездыханное тело. Утром после завтрака можно попрощаться с покойником, пройдя по длинной липовой аллее до морга. На прощание отводится около получаса. Потом приезжает полуторка и увозит уже закрытый гроб на сельское кладбище на другую сторону речки Гаруньки. Желающих присутствовать при погребении, находится немного. Обычно это одни те же старухи. Им приходится пройти по подвесному мосту на ту сторону речки, где всего в трестах метрах от берега посреди березовой рощи находится кладбище. Там же и старая церквушка, давно потемневший купол с крестом которой виден из окна палаты. Можно, не спеша, за полчаса дойти туда. За это время, машина успевает проехать по большаку до моста, что в километрах пяти от дома престарелых и, потом, уже по проселку, доехать до кладбища.
Глеб никогда не ходит туда. К чему? Скоро самого отвезут, так что познакомиться с местом своего будущего вечного пребывания, можно не торопиться – никуда не денется, все там будем.
Глеба в доме престарелых не любят за его холодную замкнутость и постоянный сарказм, который проявляется даже во взгляде. Придумали ему историю, что Советская власть специально упрятала его подальше от Центра, где он занимал большой пост. До революции большевик-подпольщик и подпольная его кличка – «Гайдук». При сильном воображении он действительно смахивал на старого седого румына. Все, что касается остального, то Глеб никак не комментировал данную ему «легенду», ему было все равно.
Сегодня ночью помер «Нарком». Как настоящая фамилия этого старого толстого астматика, знают только в администрации. Все его упорно называли Наркомом. Целыми днями он ходил по территории и доказывал подряд всем встречающимся преимущества планового хозяйства не только всей страны, но и отдельно взятого гражданина. Он планировал каждый час своего дня и неукоснительно исполнял распорядок, поминутно справляясь с карманными серебряными часами. Запланировал даже день собственной смерти. Ошибся, правда, всего лишь на один день. Еще час назад он хрипло дышал во сне, а теперь затих навсегда.
Глебу совсем не страшно лежать в одной палате с покойником, только вот жажда замучила. Кое-как встал с кровати, подошел к Наркому, наклонился и послушал – все, мертвее не бывает. Уж ему-то, Глебу это хорошо известно, столько за всю жизнь насмотрелся, ничем не удивишь. Потому и нет у него к умершему ни жалости, ни сочувствия. Подошел к окну, открыл его. Палата сразу наполнилась звуками майской ночи. Щербатая луна поднялась высоко, пришлось даже слегка высунуться, чтобы получше рассмотреть ее. Большой сквер перед домом в ночи напомнил ему смутно что-то, но что именно, никак не удавалось схватить. Вдруг со стороны церкви, раздался колокольный звон. «Ну, да, конечно, Пасха сегодня. Христос воскрес из мертвых. А тут…». Глеб не додумал фразу, вздохнул и поплелся в коридор.
Возле бочка висит старенькое зеркало, надтреснутое и в желтых разводах. Из зеркала посмотрела на Глеба седая, давно нестриженная, всклокоченная голова. Подбородок и щеки, заросшие седой щетиной, мутные глаза. Глеб горестно усмехнулся и отвернулся от этого зрелища.
Вода была теплой и отдавала железом. Напоследок он умудрился грохнуть кружкой, которую опустил мимо бочка. Поднимать не стал, запахнул на груди теплый серый халат и поплелся обратно. Вдруг неудержимо захотелось курить, хотя последний раз курил он лет десять или двенадцать назад. Помотал головой и стал в полголоса повторять «Это надо же. Это надо же такое…».
Уже лежа в кровати, он еще раз произнес «это надо же». Непонятно только к чему это теперь относилось – то ли к тому, что табаку захотелось, то ли, что Нарком себе смерть планово накликал. Только вдруг он ясно и отчетливо понял, что ему самому осталось жить… ну минут пять или десять. Он давно готовился к этому, но теперь неожиданно ему стало страшно. Даже холодным потом покрылся, а сердце забилось возле самого горла. Потом страх прошел, осталась одна жалость. И от этой самой жалости к самому себе, он тихо по-собачьи заскулил. Крупные слезы обильно полись по глубоким морщинам, по седой щетине. Подушка сразу же стала мокрой.
- Христос Воскресе… смертию смерть поправ… хм… Так, так, так. Как себя чувствует клиент этой богадельни? Значит, мы собрались в последний, так сказать? Стоять на пороге Вечности и вдруг так раскваситься. Не хорошо, ей-богу, не хорошо.
Слезы разом иссякли, Глеб даже не стал всматриваться в темноту. Напротив, отвернулся к стене и, прижавшись лбом в шершавой поверхности, притих. Через минуту или две все же выдавил с трудом, хрипло
- А пошел ты…
[justify]- Ну, вот. Я можно сказать, со всем своим сочувствием, а он… впрочем, прощаю. Не впервой от тебя такое
