- «Революция пожирает своих детей»… к сожалению, это диалектика.
Глеб поморщился.
- Служить кровавому диктатору? Извините, я могу так его называть, я уже очень стар, чтобы бояться.
- Глеб Павлович… цари, диктаторы, революции, приходят и уходят, а Россия остается. Вам это известно лучше, чем кому-либо. Вы скольких царей пережили? Сколько революций и сколько войн? На три жизни, пожалуй, хватит. Нам, русским людям…
- Русским?
Лившиц усмехнулся.
- Вы это обо мне? Да, я считаю себя русским человеком. Предки мои еще при Петре Первом обрусели.
- Извините.
- Мне тоже уже пора на пенсию, но я не могу себе этого позволить, пока вокруг России столько врагов.
- И поэтому вы их постоянно находите почему-то внутри. Это что, по принципу «Бей своих, чтобы чужим было не повадно»? Да, только в России возможен такой парадокс.
- Случаются и ошибки.
- Вы сами в это верите? Или вы про то, что «лес рубят – щепки летят»? Никогда не приму и не соглашусь. И будь я моложе…
- Прошу вас, Глеб Павлович, не говорите ничего. Я прошу вас. Я очень понимаю вашу боль, нетерпимость к несправедливости. Не торопитесь с выводами, подумайте. Я вас не тороплю. Как и прежде, о вашей деятельности будет знать только один человек. И этим человеком буду я…
- А не боитесь, что вас, как и Краснова «почистят»? Кажется, у вас так выражаются? И что тогда? Меня снова «забудут». Только не в богадельне, а где-нибудь в фашистской Германии. Я угадал?
- Почти… с вашим бесценным опытом, когда на Западе идет война… я думаю, что это будет…
- С меня достаточно сорока лет пребывания на нелегальной работе. Как говорится, пора и о душе подумать.
- Вот и подумайте… о душе, о жизни, о Родине, о России.
- Подумать можно… о матери-родине, например. Только пока получается, что мы к ней как к матери родимой, а она вроде мачехи – все норовит со свету сжить. Или как там - «когда и мачеха бесчеловечно злая, не станет пасынка так беспощадно гнать, как ты врагов своих казнишь не уставая».
- Ну, это вы как-то уж совсем…
- Это не я… это поэт один так выразил свою боль. Ладно, я обещаю, что, несмотря на все «издержки», как вы выражаетесь, я подумаю. Мне терять уже нечего, все потерял и… я подумаю… Только сначала расскажите, каким образом моя дочь, большевичка до самых кончиков ногтей, соратница Ленина, комиссар, ответственный советский работник, могла попасть в число враждебных России элементов? Это моему уму непостижимо.
- Моему тоже…
***
1940 г. 11 августа. Париж.
Из дневника Глеба Фатюнина.
В очередной раз пытаюсь начать вести дневник. Не знаю, на сколько меня хватит, но на бумаге все-таки легче привести мысли в порядок. Почти уверен наперед, что эти записи, при моей деятельности и стремительности перемещения, навряд ли удастся сохранить. На бумаге я лучше «соображаю».
Теперь же мне нужно уяснить для себя следующее. Со мной происходит что-то неладное, противное логике вещей, явно ненормальное - я начинаю молодеть, просто до неприличия нахально молодеть. Я должен бы радоваться этому обстоятельству, но нет во мне радости почему-то. Я встречаю своих ровестников, 80-90-летних старичков, невольно смотрюсь в зеркало, сравниваю… и нахожу, что эти изменения, которые накладывает время на человеческое существо, ко мне никакого отношения не имеют. Я уже и теперь выгляжу на шестьдесят пять, и если так пойдет дальше, то…
Склонен считать, что это «шуточки» моего «Хранителя»… черт бы его побрал. Да, признаюсь, я кощунствую по отношению к Ангелу, но наш русский черт, как давно уже замечено нашими мыслителями, намного ближе Господу, чем Дьявол Запада. Он менее агрессивен, но также и менее предсказуем, а порой так и глуп. Мой Ангел соизволил меня оставить в день моего восьмидесятилетия. Оставил меня в полной неизвестности и теперь, спустя восемь лет, мог бы и появиться, чтобы проинформировать, наконец, в чем дело. И я должен спросить…
О чем? Вот еще вопрос. Ну, хотя бы о том, сколько мне еще осталось? Доживу ли до сотни лет? На что мне рассчитывать? Эти прошедшие годы наполнили меня оптимизмом, что это вполне реально, но вдруг все это обман? Нужно быть готовым… на всякий случай. Вот только умереть в какой-нибудь вонючей тюрьме, вдали от Родины, мне совсем не хочется. В последнее время вокруг меня сгущаются…
(В этом месте запись обрывается. По некоторым косвенным признакам я склонен считать, что в это самое мгновение появился Ангел. Он всегда появляется именно тогда, когда Глеб его совсем не ждет, или ему только так кажется, что не ждет. Авт.)
- Mon général. Извини, что помешал эпистолярному… или мемуарному творчеству. Или мы шифровку в Центр сочиняем. Тогда извини вдвойне. Честно говоря, совсем не ожидал тебя застать в такой обстановке. Я думал, что ты давно закончил свою шпионскую деятельность.
- Я только поминал тебя…
- Ну, да, в ранг чертей возвел. Что от тебя еще можно ожидать вместо благодарности.
- Благодарить? Это тебя я должен благодарить? За что?
- Ну, конечно! Я ему его никчемную жизнь вернул. Я ему…
- Хорошо, хорошо, хорошо! Я согласен. Вернул мне жизнь, но каким-то странным, непотребным образом, ты сам это не находишь? Объясни, что со мной происходит?
- Ах, да! Mille excuses! Забыл, просто закрутился на своем поприще. Забыл. Лучше поздно, чем никогда. Слушай. Там, у нас, я тогда такую интригу закрутил… впрочем, неважно, тебе это знать не рекомендуется. А вот что важно, так это то, что мне удалось для тебя сделать. Гениальный, уникальный ход! Лучшая шахматная партия Алехина. Впервые с сотворения! Я прямо раздувался от гордости. Радуйся, раб божий, твоя жизнь в биологическом смысле повернула назад! Что гениальнее можно было придумать? И можешь себе представить, чего мне это стоило…
Надеюсь, за время после нашей последней встречи, ты уже сумел это почувствовать, оценить происшедшие изменения? Я этому весьма рад. Но обрадую тебя еще больше. Торжественно заявляю – ты не сможешь теперь погибнуть… скажем, от несчастного случая, от болезни. Да ты и прежде-то никогда не болел. Ты заметил? Завидное здоровье тебе обеспечено. Тебя никто не сможет убить, покалечить, сжечь или как-нибудь иначе уничтожить. Ты теперь можешь геройствовать вовсю, получать награды за свои деяния… ну и прочее в том же роде.
Ну, и как? Je vois tu n'est pas content? Где изъявление восторга, рукоплескания и проч-ч-ч?
- Нет, отчего же, я рад. Но…
- Ах, ты когда-нибудь был мною доволен вполне?
- Я сказал, что я рад и довольно. Меня интересует, что будет дальше, чем все это закончится? Если так будет продолжаться, то есть я буду продолжать молодеть… это… это вызовет определенные проблемы. Хотя я до конца еще не представляю какие, но… они появятся и тогда…
- Вот тогда и будем думать, а теперь я вынужден напомнить, что тебе пора идти на явку. Конечно, организация Сопротивления среди русских эмигрантов дело благородное, но хочу предупредить, le compagnon Lapikof, с которым ты сегодня встречаешься, провокатор. Узнал совершенно случайно по своим конспиративным каналам. И еще… не рассчитываю на твою благодарность, но считаю своим долгом сообщить, что нападение Германии на Россию начнется 22 июня следующего года. Правда сам Гитлер этого пока не знает, но Сталина все же стоит предупредить. Впрочем, подумай сам – Сталина предупреждать бесполезно, у этого грузина все равно свое на уме. Так что предупреждать пока преждевременно. Может быть, попозже.
- Все же будет война с Германией?
- Россия, как и Германия, тоже воюют с тридцать девятого. И интересы одни и те же. Сталин Гитлера фактически сам привел к власти, потом науськал на мировую войну и теперь под него же копает, чтобы на его костях отхватить пол-Европы, заменить фашизм коммунистическим террором… Ты, надеюсь, сам это видишь?
- К сожалению. Скажи, кто и когда победит? Предполагаю, что все-таки Россия. Хотя будет ой, как непросто.
- Я тоже так думаю. А вот когда? Это и от тебя тоже будет зависеть в какой-то степени, так что есть смысл тебе вернуться домой. За сим, je souhaite me porter bien. Jusqu'à de nouvelles rencontres. Извини, не люблю Париж, мне здесь неуютно. Так что, до скорого… надеюсь, что в России. И до лучших времен… юноша.
- Подожди, подожди! Что-то я еще хотел спросить у тебя… ах, да, чуть не забыл, совсем ты меня заговорил. Скажи… это совсем неплохо, помолодеть и так далее, а… до какой степени?
- Что, до какой степени?
- До какой степени я буду молодеть?
- До конца… то есть, до начала. Совсем запутался… ну, ты меня, надеюсь, понимаешь?
- Не понимаю. Мне будет 60, потом, 50…
- Ну, да! 40, 30, 20, 10… а потом все.
- Потом я стану…
- Тоже есть своя прелесть в младенчестве…
- Но я так не хочу.
- Извини, но что-то переделать, даже я не в силах. Чего мне стоило этот-то вариант организовать. Ты только подумай – у тебя впереди еще больше семидесяти лет. Радоваться нужно.
- Видно придется. Хорошо хоть знать, что тебя ожидает.
- Ну, конечно. Представь, ты захватишь двадцать первый век. А насчет документальных формальностей, твоей «легализации» и прочей ерунды, я обещаю что-нибудь придумать.
Шифрограмма в Центр.
Восьмому от сорок второго. 15 июня 1941 года 03.47.
Нападение фашисткой Германии 22 июня в 05 час. Сведения достоверные, не требуют проверки. Прошу разрешения моего перемещения во Львов для организации партизанского отряда.
Гайдук.
***
1 августа 1896 года. Ялта.
Вечереет. Приморский бульвар пестрит гуляющей публикой. На море полнейший штиль. Уже не так жарко. Воздух, море, зелень деревьев замерли в неге, предвкушая ночную прохладу.
[justify]В кафейне грека Зиразиди под навесом в тени, уже и теперь прохладно. Можно сидеть, попивая ароматный напиток, смотреть на усталое, пыльное солнце, на море василькового оттенка, на
