Дверь снова отворилась, замки щелкнули. На кухню тихо прошел в темноте. И только теперь, закусив подушку, заревела беззвучно, затряслась «лошадиной» дрожью. Минут только через пятнадцать смогла накинуть халатик, зайти в ванную, холодной водой ополоснуть опухшее сразу от слез лицо. Постаралась, как можно спокойнее выйти на кухню. На столе толстый крафтпакет лежит, распечатанный. Стоит у окна и курит.
- У нас еще сигареты есть? – спросила. Обернулся, как ни в чем, ни бывало,
- Я последнюю, как тать в ночи, стащил. Оставить? Испугалась очень? Прости, подлеца, в последний раз, что заставил тебя плакать.
- «Трудно, ах, как это трудно, любить тебя и не плакать
Мне боль причиняет воздух, сердце и даже шляпа…»
- «Я твое повторяю имя по ночам во тьме молчаливой,
когда собираются звезды к лунному водопою
и смутные листья дремлют, свесившись над тропою…».
Вот, испанской поэтической ночи у нас с тобой еще не было… Тата…
- Только, пожалуйста, не говори, что тебе нужно исчезнуть. Ладно? Когда надумаешь, просто тихо и неслышно уйди и все.
- И ты думаешь, что я так смогу?
- А ты думаешь, я выдержу прощание? Ты мне лучше скажи, твои дела очень плохи? Сколько тебе еще придется бегать, прятаться, скрываться? Ты видишь, я не спрашиваю, что ты натворил. Я знаю, ты не можешь ничего такого. Я просто хочу знать, сколько… сколько мне еще осталось в этой жизни… жизни? Мерзавец, ты мне не оставил покурить, жадина.
- Я сейчас схожу к метро и куплю сигарет, а потом...
- Нет, только не это. Я сейчас быстро оденусь, и мы вместе пойдем. Теперь, тебе можно? Мы пойдем на Воробьевы горы встречать рассвет, я покажу тебе там местечко, где меня первый раз поцеловали… Нет? Тогда мы не пойдем на Воробьевы горы. Илья, я не хочу тебя ничем связывать, понимаешь. Но… я просто сдохну без тебя… и все… вот. Если ты собираешься исчезать, исчезни вместе со мной. Я буду совсем маленькой, и совсем… не обузой… буду, как «дюймовочка» сидеть у тебя в кармане… скажи «да»… ну, скажи.
- Ты уже все сама решила. Татка, я даже предположить не мог, что такое возможно. И я тоже без тебя сдохну от тоски от одиночества. Ты, как будто вросла, стала частью, половинкой…
- И эта половинка очень хочет есть.
- Слушаю и повинуюсь, моя госпожа. Посмотрим, что у нас еще имеется в холодильнике, а потом я смогу предложить вам увлекательное, полное опасностей путешествие и… что будет дальше, я действительно не знаю.
«Как будто с души камень свалился. Как мало оказывается человеку надо, чтобы быть просто счастливым»
- Мистер Клайд, поскольку я, наконец-то стала твоей Бони, может быть, вы, наконец, поделитесь всеми своими несчастьями и бедами, от которых вы иногда стонете во сне? И планами очередного ограбления банка…
- Хорошая моя, делиться можно только радостью. Несчастьями не делятся, потому что от этого они только как-то размножаются и расползаются как пауки из банки.
- Ну, тогда давай «размножать» радость. Я не хочу знать, что нас ждет завтра. Только не смей бросать меня, слышишь.
- Слышу, Тата, я слышу… иди ко мне…
С «Аэрофлотом» что-то случилось. Ближайшие билеты на Красноярск только через десять дней. Поехал поездом до Ачинска, потом пересадка до Лесосибирска… потом подвернулась попутная машина. И всю дорогу, лежа на верхней полке - «Я буду отцом!.. Как это?.. У меня непременно будет сын! Сын!.. Черт возьми, как медленно тащится этот состав. Хоть выскакивай из вагона и толкай его…».
В Карабаново за три часа встал на учет воинский и получил паспорт. И опять не удалось забежать в школу, попался попутный катер, и даже за Каргынханом на минутку причалили. Побежал по тропке знакомой. Думал сердце выскочит, от радости, что наконец-то ДОМА, и никуда больше не надо уезжать и вот-вот родится СЫН. Всю дорогу бежал. Привязал чемоданчик небольшой как рюкзак за спину и бежал. Только за километр почувствовал…
Сутки, наверно, сидел в тупом оцепенении…
Отец умер, скорее всего, сразу. Колю долго пытали, живого места не оставили… все выпытали. Только и это его не спасло… очень медленно умирал. А Иришка… нет, это не люди! Человек, какой бы жестокий он ни был, не способен на такое. Тем более, зверь.
Похоронил за водопадом, в одной могиле, ни крестов, ничего. Потом с неделю следы убирал… мол, все ушли в тайгу, навсегда с этого места. Ничего не оставил, все, самое необходимое затаил в пещерке небольшой, потаенной. Камнем большим привалил вход. Избу подпер палкой и… все.
Решил, эти твари жить не будут! Нигде и никогда… нигде и никогда! Потом, если только будет позволено, выполню, что должен.
«Что-то капитально прогнило в датском королевстве, и начинает нехорошо попахивать». Три дня не мог застать Юрия Васильевича у себя в кабинете – тоже, не сидится ему. Наконец, уже часу в шестом, Павел Петрович увидел его в конце коридора и пошел к нему. Собственно, все «слова», высказанные про себя за эти дни, по поводу его «настоящего положения», показались теперь ему совершенно нелепыми, поэтому он решил больше слушать. И правильно сделал.
Юрий Васильевич пропустил его в кабинет впереди себя, плотно закрыл дверь и, приложив одну руку к губам, другую протянул Шуру. Павел Петрович также молча вытащил мобильник и отдал. Не спеша, полковник Цибик открыл сейф, в котором почему-то весьма кстати обнаружилась его меховая шапка – «на летнюю форму еще не перешел, или… - подумал Павел Петрович, - скорее всего, или». Мобильник «загрузился» в шапку и был закрыт в сейфе.
«Как же я раньше не замечал, точно похож, очень похож. А вид сзади - от плеч до бедер, вообще сплошная талия»
- От такой работы скоро только одна задница и останется… - «Да что он, мысли читает?.. Осторожнее, Пашенька, осторожнее…».
- Да вы, Павел Петрович, присаживайтесь. Разговор у нас с вами может получиться длинный, и, думаю, непростой. Вот с куревом ничего не выйдет – как-то… не переношу этого запаха… аллергия или нервы, не знаю, а коньячку могу предложить… ну, нет, так нет. Вы, конечно, не догадываетесь, по какому поводу, и все прочее. И правильно. Лучше, так сказать, из первых уст. Ну, а чтобы у нас с вами, в конце концов, появилось какое-то согласие и понимание, спрашивайте. Мы с вами в одной конторе вот уж лет пять, а вот поговорить не приходилось. Да и понимаю я, что должность моя не совсем приятная. Так она неприятная только для того, у кого из своих, «рыльце замарано». О вас я этого сказать не могу, так что расслабьтесь. Слушаю вас внимательно.
- У меня всего один вопрос… кстати, ваши ребятишки за мной наблюдают? Вы уж их, Юрий Васильевич, предупредите, не люблю я этого. И собственно вопрос все тот же, на кой хрен, мне это «ботало» прицепили? Хотел бы я знать… вот, собственно и все.
- Павел Петрович, попробую ответить. «Ребятишки» это действительно мои. И приставлены к вам, чтобы вас же и охранять, так сказать, личная охрана. Вы, насколько я знаю, табельное оружие вне работы не таскаете, теперь придется.
- От чего и от кого охранять?
- Мало ли, кирпичик там с крыши… или еще чего. Правда, «кирпичики» сами по себе не падают, и потом, что бы им, казалось, на крыше и делать. Вот, насчет этого «мобильничка» разговор особый. Откуда он и как к вам попал, мне уже известно, а кто за всем этим… и почему именно на вас свалилось, этот вопрос. Нам с вами придется выяснять. Что не ожидали? Представьте, я тоже. Чтобы понять это, ответьте мне, разумеется, не в качестве служебного расследования - почему отпустили Соломина? Признаюсь, все равно приказ бы такой был, но вы его слегка опередили. Он пока в Москве. Да-да, верно думаете… или знаете, у Камышиной, но не сегодня завтра покинет столицу… и тогда… Так все же?
- Наверно, пожалел. Или нашло вдруг что, не знаю
- Пожалели… ну, это не самое противное состояние. Этот Соломин еще не то может. М-да… Вы, я знаю, последнее время стали как-то уж усиленно интересоваться всякими явлениями фантастического характера… так что, что хотели, то делать и придется в интересах безопасности государства.
- А мне это надо?
[justify]- Про
. 