Погрузившись в отчеты, она не заметила, как все вернулись в штабной автобус. Кто-то ел, кто-то пытался шутить, костер догорал, чадя едким черным дымом.
Поселки были освобождены. Последние выжившие после эпидемии перебрались в основной. Ей приходили отчеты о настроениях людей, от которых тошнило. Как мало было надо людям, недавно жившим бок-о-бок, чтобы в один момент поделить всех на своих и чужих. Как всегда большая часть оставалась в послушном нейтралитете, самая мерзкая и опасная масса, способная в своем страхе и жадности уничтожить все.
Центр требовал ждать и не вмешиваться. Пока они успеют проехаться по всем мертвым поселкам и вскрыть хранилища газа. Ей было интересно, почему не сработал ни один клапан, почему не открылся ни один шлюз подземного хранилища.
— Я все проверил, — рядом сел техник, старый сержант, седой и изрезанный морщинами до такой степени, что сложно было узнать, как он выглядел раньше. Работа уродовала людей с самого начала, только она застыла. В ее группе шутили, что она отвечает за всех, искренне радуясь, что у них самый красивый и умный командир.
— Когда будем открывать шлюзы? Ты поставил задачу? — она оторвалась от отчетов и придвинула к нему тарелку с крекерами, сделанными неизвестно из чего, соленые и жирные.
— Нет, в этом нет необходимости, — он захрустел крекерами и задумчиво посмотрел в окно. — Там нет ничего. Я проверил, хотел давление измерить, а там ноль избыточного. Я уже все открыл.
— Интересно, — она ввела команду, старые клавиши приятно щелкали. — По отчетам здесь должно быть не меньше ста двадцати мегатонн.
— Да, я видел отчет. Хотел выпустить одну тысячную процента, чтобы наверняка. Только там пусто. Я тебе больше скажу — там всегда было пусто. Это видно. У клапанов и датчиков нет износа, даже мембраны идеально чистые. Я разобрал датчики — они будто бы с завода.
— А что в логах?
— На контроллере все в порядке, как у тебя в отчете. Есть кривая, есть данные за тридцать лет, больше не хранят. А вот у датчиков логи пустые. Я проверил память, так там всего полсотни циклов записи, стандартное значение при тестировании на заводе.
— Интересно-интересно, — она отправила вопрос своим нейронкам-философам. — Надо бы проверить газотранспортную сеть.
— Думаешь, что ее нет? Как на позапрошлом климпро? — усмехнулся техник.
—трубы-то там были, — усмехнулась она, они тихо рассмеялись. — В отчет ничего не пиши. Пусть контроллер отправляет свою имитацию.
— Я так и сделал. Если мы такое отправим, нас потом отправят к ним, — он показал на грузовики с трупами. — Пора им, как думаешь?
— Пусть ребята поспят. Отправлю в ночь, сейчас слишком жарко. Нам рассчитали другое болото, но я не вижу смысла тратить на это время. Сбросим всех в ближайшее.
— Правильно, все равно они все связаны. Если, конечно, это тоже не имитация.
— Вся наша жизнь одна сплошная имитация жизни, — она с сомненем осмотрела крекер и целиком сунула в рот, разжевав в одну секунду. В интернате они ходили в зоопарк, и маленькая девочка не могла оторваться от грызущей кость собаки. Она до сих пор подражала ей, получая от детской игры настоящую животную радость.
— Они еще дети, — Мария переводила взгляд с экранов на краткую характеристику, не находя в ней смысла. Незаметно по лицу скользнула тень сочувствия.
— Тебе их жалко? — Мирослава с интересом изучала ее реакцию. Особенно ее интересовала способность Марии вживаться в любую роль. Форма инспектора будто бы создавалась под нее, лицо приобретало плоское выражение, идеальная маска безразличной биомашины, лишенной всех чувств и страстей, бесстрастной и справедливой.
— Нет, но мне непонятно, зачем нам это надо. Какой смысл в наказании глупых детей, они же все равно ничего не поймут.
— А вот в этом ты ошибаешься. Эти, как ты говоришь, дети поняли гораздо больше, чем взрослые. Понимание и знание не благо, а наказание для человека. Так было, и так будет. Древние считали, что знание умножает скорбь, вот только они ошибались — знание порождает скорбь. Ничто не появляется само по себе, в каждом событии есть виновник и жертвы, которых всегда больше, — Мирослава встала у монитора, на котором транслировалась запись допроса испуганной девушки, больше напоминавшей девочку, если не смотреть в глаза. — Посмотри на нее, видишь, что она боится?
— Они оба боятся и очень сильно, — Мария встала и взглядом отмотала записи. — Они всегда начинают бояться, когда их спрашивают друг о друге.
— И что ты думаешь? — Мирослава сощурила глаза, чтобы не рассмеяться от напряженной работы мозга Марии, она начинала хмуриться, умело отыгрывая сердитость. Мирослава быстро ее раскусила и тихо посмеивалась.
— Я думаю, что бояться надо за себя. Они глупые, каждый хочет взять вину на себя.
— Поэтому их надо рассорить, — Джут Гай стоял в дверном проеме и рассматривал девушек.
— Зачем? — удивилась Мария. — Они же все рассказали, у них ничего нет, кроме собственных догадок.
— А как ты думаешь, насколько верны их догадки? — он смотрел ей прямо в глаза, не мигая, Мария сильно побледнела.
— Думаю, что они в основном ошибаются, но я не знаю в чем, — ответила она, опустив глаза.
— Тогда ты это чувствуешь. В нашей работе часто важнее верно почувствовать и надавить в нужное место, а думать будем потом. А ты как думаешь, Мирослава? Насколько умны и догадливы наши постояльцы?
— Не знаю, надо допросить самой. Я не доверяю роботу-дознавателю. Он ставит слишком очевидные и плоские вопросы.
— Пожалуй, ты права. Ребята гораздо сильнее, чем выглядят. Они уже приготовились к смерти, поэтому не боятся за себя, поэтому надо их рассорить, — он раздел Марию глазами. — Ты сможешь его совратить?
— Не знаю. Этот мальчик пугает меня. По нему видно, что, — она запнулась и поправила прическу. — Не знаю, как сказать.
— Ты чувствуешь, что не поддасться, — Джут Гай улыбнулся. — Вот это я и хочу проверить. Они не асексуальны, в этом отчет не врет, но что-то есть внутри них, и я хочу знать, как это можно сломать.
— А если не сломаете? — Мирослава вывела на экран лица мальчика и девочки. Действительно, что-то неуловимое было в них, видимое на долю секунды и ускользающее, как только мозг начинал обдумывать, сопоставлять и анализировать. Чувства срабатывали быстрее нее, но она не могла их понять.
— Тогда они получат то, к чему готовы. Или не получат, я пока не решил, как будут их утилизировать, — он сел за стол Мирославы и закрыл глаза. Его старый кабинет больше не принадлежал ему. Здесь пахло женщинами, здесь стало теплее и опаснее.
— А зачем их утилизировать? — удивилась Мария.
— А что ты предлагаешь? Как-никак им грозит статья по измене родному городу-государству. За это только одна мера наказания — немедленная утилизация. Не бойся за них, утилизация не страшнее ваших упражнений, только напряженность выше, — он хмыкнул, заметив, как посерело лицо Марии.
— Мне не нравятся ваши опыты, — буркнула она.
— Ничего, потом вспомнишь меня добрым словом. Так, вроде, говорили раньше.
— Я все понимаю, просто очень тяжело, — она вздохнула и волком посмотрела на начальницу.
— Придется терпеть, а то он от нас не отстанет.
— Не отстану, — Джут Гай с грустью посмотрел на них. — Жаль, что ваша жизнь пропадает здесь.
— А есть ли она другая жизнь? — с сомнением спросила Мария. — Меня все устраивает. Это иллюзия, но мне кажется, что я сама принимаю решения.
— Умница! Мирослава, твоя протеже умнеет с каждым днем, но телом придется поработать. Вспомнить, так сказать, основное ремесло.
— Я не против, и это совсем не сложно. Но я думаю, нет, чувствую, что зря, ничего не выйдет.
— Вот и посмотрим. Что-то да выйдет, — Джут Гай кивнул Мирославе. — У тебя вопрос?
— Кто такой протеже?
— Не помню, всплыло в голове. Мы до сих пор используем много слов, значения которых не понимаем, что в целом даже лучше.
Долгое время никого не было. Слишком долго, чтобы правильно оценить его, но недостаточное, чтобы уснуть. Сон стал навязчивой идеей, мешавшей сосредоточиться. Иногда ему хотелось заставить себя уснуть и дать команду на отключение дыхания. Это было страшно и понятно, простота команды пугала его больше, чем смерть, которая виделась чуть ли не избавлением от всех проблем.
Так, наверное, и было. Он с Мари не раз обсуждал это. Разговор приходил в запретную тему как-то сам собой. Поначалу имплант кололся, предупреждал, но тело скоро привыкло к угрозам, а легкая гипоксия придавала невесомый оттенок счастья и ожидания чуда. Они не гадали, что ждет их после смерти. Заблуждения прошлых веков и тысячелетий, рожденные страхом человека перед смертью, не вызывали ни доверия, ни смеха, ни других эмоций. Как и многое другое из прошлого и настоящего, назойливо транслируемое через каналы обработки сознания и формирования личности, то что в карбоновую эру называли зомбоящиком, вызывало незаметное отторжение, выглядевшее со стороны равнодушием и тупостью. Мари считала, что тупость лучшее средство защиты, потому что система не распознает умышленной тупости.
[justify]Поэтому они не очень боялись допроса, который проводил робот-дознаватель. Ему было интересно,