У меня в голове страшная мысль, а что если Мари права? Тогда получается, что хранилища всегда были пустыми, газ не мог незаметно утечь, вы бы все задохнулись от такой концентрации углекислого газа.
Но нет, лучше бы этого не знать. Проверка стоит слишком дорого. Я вас видел, когда мы пролетали над поселками. Вас не очень много, я думал, больше. У нас передают, что больше половины умерло от инфекции, что у вас бушует эпидемия, поэтому мы должны защищать свои границы, не дать заразе перекинуться к нам. У нас даже заботятся о других климпро, хотя мы вроде и с ними тоже воюем.
Я перестал что-либо понимать. У меня паника и бессилие. Странное состояние. А еще я не боюсь смерти, жаль, что мы с Мари так и не сбежали. Глупая идея, мы же не знаем куда бежать. В пустыне мы погибнем, в лесу тоже, а здесь нас гуманно утилизируют.
Я передал вам сообщение — это светосемафорная азбука. Я нашел ее в архиве. Ее использовали в море в карбоновую эру. Надеюсь, вы легко ее расшифруете. Главное запишите, а прога сама подберет, только выберите режим примитивного кода.
Если получится, я полечу снова и буду передавать до тех пор, пока меня не арестуют. Я не хочу, чтобы вас вытравили, как это делали в карбоновую эру. Тогда людей травили хлором, заливали его в подвалы и тоннели, где прятались мирные люди и военные.
Для меня нет разницы — мы все мирные, мы все имеем право на жизнь! Мари тоже так считает. Больше я никого не знаю — все сошли с ума и ждут вашей смерти.
Я не знаю, как вы перейдете пустыню. Я нашел на карте старую газотранспортную сеть, по ней качали к вам углекислый газ. Раньше качали природный газ или метан. Я нашел ее паспорт, так вот она давно пуста и насосные станции демонтированы, а труба так и осталась под землей. У нее диаметр около двух метров. Там много ответвлений, поэтому придется выбирать на месте, но это лучше, чем умереть
Это все, что я могу. Если есть рай на небе, то это ваше место, а мы все должны гореть в аду за то, что делали и делаем с вами. Но ад уже здесь, и другого не будет. Я недавно это понял, что мы все давно в аду. Если Бог и был, то мы его убили.
Прощайте и будьте живы!».
— Теперь тебя все будут ненавидеть, — Джут Гай с усмешкой посмотрел на Мирославу, сидевшую за его столом.
— Я знаю. Они начали мне льстить, — она погладила столешницу, отодвинула от себя мониторы на самый край. — Ничтожества.
— Как и все мы по сути. Я смотрю, тебе нравится стол. У тебя с ним столько общего, — он выждал, пока до Мирославы дойдет, и она опалит его гневным взглядом.
— Ты решил уйти на добровольную утилизацию? — Мирослава с интересом смотрела на него, боковым зрением следя за графиками. Она не могла не смотреть на них, становилось не по себе, начинала болеть голова.
— Это наркотик. Ты и есть система. Чувствуешь, как накатывает эйфория?
— Чувствую. Как ты можешь без этого? И ты не ответил на мой вопрос, — ей стало жарко, и она расстегнула пуговицы блузки.
— Система сама меня утилизирует. Я не решаю такие вопросы, как и ты.
Мирослава задумалась. Она попробовала опровергнуть его слова, но не находила нужных нитей, теряя мысль, начиная задыхаться. Чем глубже она пробовала, тем сильнее имплант душил ее, увеличивая интервалы отключения дыхательной функции.
— Осторожнее, а то можешь упасть в обморок, — он прочитал вопрос в ее глазах и кивнул. — Нет, имплант не способен читать мысли, а вот она — да.
Он показал на камеру, следившую за Мирославой. Она встала и прислонилась лицом к холодной стене. Мирослава остывала и думала, почему в подземелье стены всегда холодные, а воздух нестерпимо горячий, отчего к концу дня трудно дышать.
— Я поняла. Лучше молчать.
— Нет, лучше говорить о чем-то другом. Со временем поймешь или попадешь на реабилитацию, а оттуда не возвращаются.
— Я знаю. Я могу поставить здесь еще один стол?
— Если захочешь, но зачем тебе твоя собачонка здесь? Мне кажется, ей стоит быть на поверхности.
— Я тоже думала об этом. Мне нужны глаза и уши, а не эти графики. Но я хочу, чтобы у нее было свое место здесь.
— Хорошо, пусть будет так. Возьмете стол у меня, мне одного хватит. Сами перетащите.
— Спасибо. Вы подумали над моей идеей? — она отошла от стены и застегнула блузку до горла.
— Да. Она мне нравится, но придется написать обоснование. Я помогу, у меня есть годный текстовый массив. А ты не думаешь, что они перебьют друг друга? Маленькая власть у ничтожных людей заканчивается кровью.
— Власть всегда начинается с крови. Я хочу знать точно. Прогнозы ничего не стоят, когда крысу загоняют в угол, — ее холодные глаза смотрели в пустую стену, она будто бы разговаривала сама собой.
— Вот и узнаем, сколько там крыс. Запомни, мерить всех по себе и окружающим лишь отчасти верный метод. Квадроберы другие, и мы их почти не знаем. Те донесения, что мы получаем от тамошних замполитов, слишком поверхностны и повторяются.
— Я им не верю. Эти замполиты или комиссары водят нас за нос много лет, если не с самого начала. Вы же видели последние сводки от них — полная чушь! Они перестали притворяться и шлют доклады десятилетней давности. Я проверила, почти слово в слово.
— Может да, а может и нет. Подумай сама, могло ли что-то измениться за это время? Люди остались те же, и тоже была эпидемия, но не такая обширная.
— Вот и увидим. Определенно мы больше не управляем инспекторами в климпро, — она бросила на него взгляд и удивленно выдохнула. Джут Гай смеялся и мотал головой, словно она маленькая девочка, задающая очень глупые вопросы.
— Я чего-то не знаю?
— И очень многого, — он перестал смеяться, — пройдешь квалификационный экзамен, получишь доступ. Поверь, он расширит твой горизонт, но хочешь ли ты этого?
— Нет, но у меня нет выбора. Верно, я поняла?
— Верно, но не заблуждайся, что ты хоть что-то начала понимать. Кстати, у тебя отличное чутье. Твоя собачонка одобрена — она успешно прошла все тесты и психологическую атаку. Она не умна, что даже лучше. Умные здесь не нужны.
— Я знаю. Я сама не особо. Вы будете делать с ней то же, что и со мной?
— Нет, в этом нет никакой необходимости. Джут Гаем она не станет, слишком низкий статус и рейтинг. Но главное то, что она не нуждается в этой унизительной процедуре. Понимаешь почему?
— Да, теперь понимаю. Но там же не все освобожденные. Я в других этого не видела.
— Поэтому я и говорю, что у тебя отличное чутье. А теперь давай займемся делом. Пошли ко мне, я тебя научу лепить обоснование. Теперь это твоя работа, — он довольно улыбнулся. — А я буду за вами наблюдать. Не радуйся, власть никому не принесла ни радости, ни счастья.
— Я знаю, но она приносит удовлетворение.
— Это слишком низменная плата за все, чем тебе придется пожертвовать.
Ветер носил по бетонному плацу мусор. Таков был закон, действовавший вне зависимости от строгих правил сбора и утилизации отходов — когда начиналось запустение, когда люди бросали свои создания, появлялся мусор. Теперь он был хозяином, безмолвным и равнодушным, покоряясь только воле ветра и дождя, которого давно не было. Песок и осколки стекла хрустели чуть слышно, то поднимаясь над землей, то опадая серым пыльным дождем, сливаясь с бетоном и посеревшей землей, на которой не так давно росла сочная зеленая трава.
Мусор навсегда останется главным вкладом человечества в жизнь планеты. По мусору и отходам люди пытаются узнать себя, раскапывая древние могильники, пытаясь доказать собственное величие и эволюционный скачок, а находят самих же себя, только в другой обертке, с примитивными технологиями и мракобесием, которое никогда не исчезало из массового сознания, трансформируясь и меняясь вместе с человеком, вбирая в себя новые достижения науки и религии, оставаясь незыблемым фундаментом человеческой цивилизации.
Люди должны кого-то ненавидеть и бояться. Часто это одно и то же существо или божество. Страх рождает ненависть и покорность, пока сам не становишься выше, пока сам не становишься малым, но божеством. На этом держится любая власть, на этом строится свод законов, на этом фундаменте растет и рушится человеческая цивилизация, забывая о том, что продолжает жить по законам природы, пускай и выраженным в письменной форме. Слабый подчиняется сильному, и дальше по пирамиде к вершине, которую периодически обламывают, чтобы возвести новую. В остальном же пирамида потребления и утилизации остается прочной и лишь слегка облупляется, стены ее покрыты язвами и оспинами эрозии гуманизма и выходом за рамки животного. Их замазывают новой кровью, зачищают лицемерием».
Командир группы захвата поморщился и отложил планшет на откидной столик впереди стоящего сиденья. Никто не смог считать его эмоции, на всех был надет шлем, они были готовы и просто ждали, когда робобус довезет их до первой точки. Командир запросил отчет у робота-администратора карантина, и старая нейросеть выдала философский опус, вместо четких данных, фото и видеосвидетельств. Командир не раз сталкивался с этим багом, который раздражал. С другой стороны робот-администратор дал всю информацию, и сквозь философскую дребедень была видна полная картина происходящего.
[justify]Командир задумался о том, что больше всего раздражало его в этих отчетах. Мысли уходили слишком далеко, и вот уже командир безжалостной группы захвата и утилизации начинает философствовать, находя отзыв в уме и сердце, восстанавливая в памяти прошлые «выключенные» климпро. Там всегда оставался только мусор и трупы, часть из которых еще жила, но это были трупы согласно реестру, оставалось только завершить запланированное и закончить утилизацию. Острая боль в сердце напомнила о себе, на проекционном экране с внутренней части забрала шлема высветилось