Он задумался. Определенно его решили допросить живьем, он ожидал этого, смущала странная формулировка в уведомлении: «Реабилитационная беседа». Ничего путного не приходило в голову, и он начал волноваться. Стало жарко и не хватало воздуха, а еще эта навязчивая мысль, бившаяся в затылок: «Почему ты не боишься смерти?». Наверное, в этом и скрывался смысл реабилитации.
Они так решили, что не боятся смерти. Мари что-то объясняла, а он просто это знал. Мари всегда и все должна была объяснить, иначе начинала волноваться и сомневаться в каждом своем слове. В вопросе смерти она не сомневалась, ее доводы ложились стройными рядами, возводя неприступную стену убежденности. Стену он помнил хорошо, но вот из чего она ее построила, не помнил. Ни он, ни она не хотели добровольно уйти из жизни, хотя он мог это сделать в любой момент, так ему казалось раньше. Сейчас он сомневался, что-то внутри противилось этому, заставляя сердце чаще биться, мешая спать. Скорее всего, это была реакция на постоянное сканирование или другое излучение. Весь подвал был пронизан волнами. Он не сомневался, что они под землей. Их привезли без сознания, но по шуму в ушах и перенапряженному импланту он чувствовал, что находится ниже технических отсеков, гораздо ниже.
Он попробовал представить, что чувствует Мари, и заплакал. Если она также не может спать, если ее держат в такой же душной камере, где ему трудно даже вытянуться, приходиться ложиться на пол по диагонали, слегка подгибая колени. Мари влезет на койку, вот только жара ее доконает. Она с трудом переносила избыточное тепло, покрывалась пятнами и могла потерять сознание.
В комнату вошла красивая женщина. Она была слишком красивая, идеальная. Короткое черное платье облегало тело, подчеркивая все достоинства и оставляя немного тайны для заинтересованного мозга животного. Она смотрела на него, изучая реакцию, не стесняясь его взгляда, идущего от ровных подкаченных ног к груди, выпирающей, желающей прорвать ненужную ткань. Он ни разу не посмотрел на ее лицо, достойное стать произведением фарфорового искусства.
Женщина процокала каблуками к дивану и села. Платье задралось ровно настолько, чтобы он увидел ноги полностью и белые трусы, скрывшиеся в одну секунду, когда она закинула ногу на ногу. Все это напоминало отработанную роль, будто бы перед ним разыгрывалась примитивная сценка из разрешенного эротического контента для подростков. Тогда его смешила наигранность и неестественность, но столкнувшись с ней вживую, ему стало холодно.
Особенно холодил ее взгляд, будто бы не принадлежащий человеку. Ее красивое лицо пугало, а две черные палочки, державшие тугой пучок черных как смола волос, почему-то кололи глаза, и он отворачивался.
— Давай, ты сядешь рядом, и мы познакомимся, — она похлопала диван рядом с собой.
Он послушно встал и сел на край, подальше от нее. Женщина никак не отреагировала на это, смотря ему прямо в глаза, но ему казалось, что она ощупывает его, раздевает до костей, ища слабые места. Она действовала открыто, и ему было очень страшно.
Мария заметила его страх, и ей стало жалко этого парня. Совсем молодой, слишком худой и неказистый из-за высокого роста, пепельные волосы и такие же глаза, напоминавшие утренню слякоть после дождя в поселке.
Она вздрогнула, забыв о нем. Воспоминания из раннего детства, которые она не могла помнить, вдруг вспыхнули нереальной картиной. Все было не так, она понимала это, и все же в фантастичной картине лесного поселка проявлялось много правды, ее настоящих детских воспоминаний, настоящего солнца и смеха, ее смеха.
Она с грустью посмотрела на парня и подумала, когда в последний раз смеялась. А он, чем он отличается от нее? Или может отличается, не такой мертвый внутри, как она?
— Ты помнишь, когда ты последний раз смеялся? — спросила она.
— Что? — парень был сбит с толку, можно начинать тянуть дальше, но ей не хотелось. Она сразу поняла, кто он, и что ему точно конец.
— Когда ты в последний раз смеялся? Не хихикал над пошлостью или шуткой, а смеялся просто так, потому что живешь, и потому что мир такой замечательный.
— Я не помню. А почему вы спрашиваете?
— Давай ты не будешь меня называть на «вы». Я не такая старая, и мне это неприятно. Меня зовут Мария, а как тебя зовут?
— Вы знаете, как меня зовут.
— Говори мне «ты», хорошо? — она по-доброму улыбнулась, он слабо кивнул.
— Не возражаешь, а то от инвентаря ноги болят.
Не дождавшись его ответа, она сняла шпильки и быстро и невесомо положила на него ноги, раскованно улегшись на высокий и мягкий подлокотник, больше напоминавший подушку.
— Помассируй мне, пожалуйста, стопы, как получится, а то они сильно болят.
— Хорошо, — он нерешительно дотронулся до левой ступни. Она оказалась теплой и твердой, даже слишком твердой, как и вся нога. Он видел, что она не врет, и ноги перенапряжены.
— Дави сильнее. Вот, вот сюда дави. Запомнил? Теперь на правой, пожалуйста, — она закрыла глаза, чуть приоткрыв рот. Она знала, что он смотрит на нее, чувствовала, как он волнуется. — Итак, ты не ответил, как тебя зовут. Как ты сам себя называешь?
— Меня все зовут Нетзиро. Слова уже слились, я привык. Сам себя я никак не называю. Я — это просто я.
— Я с тобой согласна. Мне мое имя совсем не нравится. Оно мне не подходит, но оно и не мое, а мой идентификатор для остальных. Я бы не хотела, чтобы кто-то смотрел на меня настоящую. Я вижу, что не нравлюсь тебе. Разве я некрасивая?
— Вы, то есть ты, очень красивая.
— Но я тебе не нравлюсь. Почему? Обычно я всем нравлюсь, ты первый такой. Мне интересно, расскажи, — она сознательно не играла интонациями. Любого другого можно бы окутать липкими фразами и интонациями, словами и взглядами довести до пика возбуждения и приказывать. С этим парнем такое бы не прошло, он слишком остро чувствовал.
— Ты искусственная. Зачем тебе все это?
— Разве ты задаешь здесь вопросы? Но я отвечу. Все очень просто, и, думаю, ты хорошо это понимаешь — Это не мой выбор. Не верю, что ты думаешь, что человек сам строит свою судьбу.
— Я в это не верю. Но я могу не идти, остаться на месте.
— И в чем смысл? Разве хорошо тебе в одиночке? В чем была твоя цель? Пока выходит полная бессмысленность, — она кивнула, чтобы он начал разминать икры, и еле заметно улыбнулась, ощутив его желание.
— Нет никакой цели, — покачал он головой и покраснел от ее взгляда. Так на него смотрела Мари заинтересованно, немного скептически, попадая в самое сердце.
— Вы разве не понимали, чем все это закончится? Вижу, что понимали. Почему тебе так важны жизни других людей? Что тебе до них есть дело? — она подняла правую ногу и дотронулась пальцем до его носа.
— Пойдем, здесь мало места.
Мария ловко встала, как бесшумная пружина, и, взяв его за руки, повела в тайную комнату. Дверью служил шкаф, сдвинувшийся с тихим скрипом. В комнате ничего не было, кроме большой овальной кровати и зеркал. Одна стена была полупрозрачная, и можно было разглядеть душевую кабину и унитаз.
— Каждый выполняет свою функцию. Поверь, я тебя могу немного спасти, — Мария погладила его по голове и нежно поцеловала. — Слушайся меня и выполняй все мои команды.
Она расстегнула платье левой рукой от шеи до поясницы и взглядом приказала ему снять. Его руки задрожали, она улыбнулась и долго целовала его, разрешая изучить ее.
Платье валялось на мягком полу. В углу брошена скомканная роба арестанта, неприметный серый костюм. Мария не ждала от него ничего, зная точно, что она первая и последняя. Расстроит ли измена его подружку? Может быть, ее бы не расстроило, она была бы рада, что он получил то, чего она не сможет ему дать. Если Мари любит его, то не станет ревновать.
Мария все больше думала о Мари, незаметно вживаясь в образ. Ей стали нравится его неумелые и стеснительные поцелуи, легкие поглаживания. Мария заставляла его изучать ее тело, целовать каждый сантиметр и узнавать, где ей больше нравится. Она не воспитывала любовника, она ломала его защиту, впуская в себя, снимая выученные маски и отключая профессиональные навыки. Он чувствовал это на животном уровне, не думая о происходящем, чувствуя сердцем, как здорово жить. Мария поддалась его напору, передав инициативу, сильно сжав ногами, так что он охнул и кончил.
Она не ожидала, что кончит сама. Такого не было ни разу с клиентами, ни с кем, только с собой. Служебное задание выполнено полностью, но отчего-то стало тошно от самой себя. Она вдруг поняла, что влюбилась. Чувство оказалось слишком горячим и острым, будто бы кто-то терзал ее раскаленной колючей проволокой, то заворачивая, то с силой сдергивая, разматывая, сдирая кожу лоскут за лоскутом.
— Знаешь, — она поцеловала его, и прижала к груди. — Я родилась в лесу. Меня отправили в город. Всех самых красивых отправляли в город. Работать.
— Почему мы воюем друг с другом? — еле слышно спросил он, не в силах надышаться ее телом.
— Война у нас в головах. Ты сам это понял, но ты никого не сможешь спасти. И тебе никто не поверит. Ты не такой, как я или мои клиенты. Спасибо тебе.
— За что? — он удивился и приподнялся. — Почему ты плачешь?
Мария замотала головой и стала его целовать. Пока он с ней, его не тронут. Пусть пишут все, ей все равно.
— Я буду звать тебя Нет.
— Хорошо, и спасибо тебе, — он смотрел на нее, не мигая.
— За секс? — усмехнулась она, пряча глаза.
— За любовь, — серьезно ответил он. Мария вздрогнула и заревела. Что-то он сломал в ней, и ей было не жалко.
[justify]— Не понимаю, как ей это удалось? — Мирослава стояла у двери камеры одиночного заключения и смотрела на неподвижное тело, лежащее неестественно ровно на узкой койке. Мирослава поморщилась, ее давила камера, особенно низкий потолок и безликие серые стены. Свет падал так, что стены
