Командир видел, как устал лес, как устала земля. Лес всегда сопротивлялся, поэтому вызывал уважение у командира и его солдат. Они все были как один, все знали и верили в одно и то же, иначе бы не смогли, стали бы сомневаться, а сомнения есть самый страшный грех. Командир задумался о грехе, почему и как он возникает в головах людей, почему они начинают оступаться, сходить с назначенного законом и системой пути. Командир перечитал философский опус робота-администратора и попытался найти в себе такую склонность. Система считала его эмоции и вывела последний отчет о благонадежности его солдат. Все были надежны более чем на девяносто восемь процентов. Солдаты без колебаний утилизируют своего командира, как только получат преступный или греховный приказ. Командир устал и все чаще думал об этом, но ничего пока не приходило в голову. Командир не мог даже придумать греховный приказ, сотворенный и пропитанный законом — плоть от плоти Система — не имеющий не своего мнения, не личности.
Иногда, когда командир оставался один или после посещения комнаты реабилитации, после погружения в ванну греха, командир думал о себе, о своей личности, находя ее осколки глубоко в сердце. Вот эти осколки все чаще и чаще кололи его сердце, заставляли задерживать дыхание. Нет, так не мог действовать имплант, ведь не было управляющего поля. Командир сам доводил себя до состояния гипоксии, пытаясь напугать сам себя, используя имплант в качестве личной плетки, которой так сладостно хлестать себя в дни священных праздников покаяния и искупления грехов. Так было в карбоновую эру и раньше, сейчас это можно было проделать в комнате реабилитации без ущерба физическому здоровью. Но эти программы были жалким подобием настоящей пытки, которую совершаешь над собой сам. Как бы ни пыталась команда передать болезненные импульсы с электродов костюма на кожу и во внутренние полости, заставляя мышцы болеть и бешено сокращаться, это и в малой степени не напоминало настоящую пытку, когда не знаешь, останешься в живых после или нет, когда тебя устраивает любой из вариантов. Погружение в ванну в костюме приносило в конце усталость от опустошающей удовлетворенности, от переизбытка эндогенных наркотиков в крови, от сошедшего с ума мозга, перенапряженного от бесконечности ощущений и активации болевых и эрогенных зон, сливавшихся в один сплошной потенциал, который только нарастал и нарастал, а тело просило выключить, отключить его, умертвить и продолжать. И все это одновременно, и если бы в конце не впрыскивался в вену деактиватор, по сути, снотворное долгого действия, человек мог бы сойти с ума от боли и наслаждения.
Командир вспомнил последний раз и сглотнул горькую слюну. Стало тошнить от всех, от всего мира, мысли исчезли, будто бы их и не было вовсе. Осталась только одна, не раз терзавшая остатки души командира, остатки его личности: нужно ли людям что-то еще, кроме удовлетворения и власти над нижестоящим? Одно рождало другое, одно переходило в другое и обратно, сливаясь в сплошную кровавую массу. Командира едва не вырвало. Прозвучал сигнал готовности, робобус въезжал во двор карантина. Они въезжали всегда последние, желая усыпить бдительность оставшихся в живых трупов. Семь робобусов стояли в ряд перед главным корпусом, их робобус встал ровно по линии.
Робот-администратор все описал верно — карантин был мертв. И не важно, что система уловила признаки жизни в главном корпусе. Сейчас начнется их работа. Командир и солдаты проверяют обмундирование и оружие. Щелкают затворы древнего стрелкового оружия, сотворенного еще в карбоновую эру. Оно до сих пор самое лучшее и свободное от запретов, от сканирования биометок и других бессмысленных гуманистических идей нового мира. Все оружие, которое есть в климпро, им нестрашно. Затворы считают их метки и заблокируются, тем более ни один патрон с большой дозой транквилизатора не сможет пробить их костюмы. Такие патроны способны пробивать шкуры квадроберов, такое оружие сделали для того, чтобы квадроберы изредка убивали себе подобных.
Командир осмотрел свою винтовку. Сердце закололо сильнее. Плохой признак, об этом предупреждал наставник: «Так просыпается совесть. И ты никуда не сможешь от нее деться — она сожрет тебя в конце концов или пристрелят свои же». Наставник был прав, и покончил с собой, утопившись в черном болоте. Так он передал управление отрядом, командир был рядом, не мешал, оплачет потом, через семь лет, тогда и появятся первые боли, тогда и выйдут из глубин осколки личности.
Двадцать вышло из робобуса. Двадцать разделилось на группы и бегом ворвалось в корпуса. Знакомый треск винтовок, глухие крики и бульканье жизни, изгнанной из тела. Все было до боли знакомо. Все делалось на автомате, не задумываясь, не смотря в лица, не слушая мольбы. Слова больше не имели значение, когда решение принято, когда назначены исполнители.
Командир лично обходил все корпуса. Вокруг только мусор и редкие тела крыс. Почему-то здесь всегда одни крысы и хомяки. Попался один сурикат. Он был давно мертв, уже вздулся, облепленный мухами в своем кабинете. Видимо, он был тут главный. Командир смотрел на распухшую голову в маске суриката и думал, сколько же жизней он успел погубить. Везде летали полудохлые комары, их срок пришел, они отработали свое. Если бы командиру разрешили, то он бы этих крыс и сурикатов казнил лично, долго, неделю или больше, чтобы их жрали насекомые живьем, чтобы каждый из них получил за все, что успел совершить.
Здесь не было и не могло быть тех, кого стоило жалеть. Так было во всех климпро, где работала их группа. Карантин был самым простым этапом, входом в климпро. Дальше будет тяжелее, особенно с детьми. Командиру везло, группа никогда не находила живых детей, но все поменялось. Их слишком рано отправили, дали выбор этим жалким людям. Вот только они не знают, что выбор остается за командиром группы.
Эксперименты, прогнозы и прочая дрянь, рожденная в подвалах, глубоко под землей, под гудящим городом. Им мало данных, им нужны настоящие опыты, будто бы люди те же букашки под стеклом.
Командир стал задыхаться. Сердце болело так, что тело едва слушалось. Пошатываясь, командир вышел из корпуса, встав на детской площадке, засыпанной серым песком. Откуда же он берется, откуда его наметает? Командир снял шлем и отмахнулся от вялых комаров. Укус не страшен, в крови достаточно антител. Комары летели по инерции, неспособные укусить. Биороботы отрабатывали команду до последнего, как и они, а есть ли между ними разница?
Командир поставил шлем на лавку и сел. Тугая коса черных волос упала на грудь, зеленые глаза сузились, показав глубокие морщины. Когда-то она была красива, когда-то она сама нравилась себе. Теперь осталась только коса и глаза, так и не потерявшие красоты, ставшие усталыми и жесткими, но все равно красивыми.
Она следила за работой своих солдат. Ее винтовка не стреляла, командир стреляет в последнюю очередь. Солдаты руководили роботами, отдавая команды, формируя программу.
Из корпусов вытаскивали трупы, роботы волочили манипуляторами за ноги, сгружая в кучу. Грузовики придут через два часа. Им придется задержаться здесь, чтобы потом вскрыть шлюз и зачистить всю территорию от дышащих существ. Можно было бы этого и не делать, но так требовал регламент. Потом роботы все еще раз осмотрят, вытащат из тайных мест последние трупы людей и животных, и территорию опечатают. Но от кого? Кому понадобится сюда ехать?
Она перестала следить за работой подчиненных. Они все сделают, она не сомневалась. Небо нависло над ней прозрачной глыбой. Оно давило на нее, душило. Она мечтал о дожде, чтобы он смыл весь этот мусор, смыл кровь и грязь, смыл с них, очистил и отпустил. Но дождя не будет, как не будет и очищения.
Она видела грех, чувствовала грех вокруг себя, в своих руках, в своих приказах и мыслях. Но этого было мало, чтобы система заметила это и передала ефрейтору. По уставу он должен будет немедленно арестовать ее или убить в случае неповиновения. Так лучше, чем самому топиться в мерзком черном болоте.
Время застыло. Если бы не часы на стене, отстукивающие жизненный ресурс, отрезая от вечности бесконечно малые частицы, то могло показаться, что жизнь замерла. Но нет, жизнь не замерла: лес гудел и менялся, земля отбрасывала все лишнее, зарастая самыми стойкими гибридами. Все это было видно и без анализов, достаточно углубиться в чащу, и через час откроется зеленая неизвестность. Застыли люди, лишенные команд и указаний, лишенные смысла жизни. Ожидание хуже конца, а конец у всех всегда один.
Ящерица сидела в лаборатории и смотрела за ходом секундной стрелки. Она думала и вспоминала, как начинала здесь, как лаборатория принимала ее к себе. Сколько же лет этим часам? Бобр считал, что не меньше века, что они ровесники климпро, их дома. А дома больше не было, как и их самих.
Она приходила на работу по инерции, ожидая заданий или новых проб, но журнал был пуст, стерлись прошлые записи, будто бы кто-то намеренно очистил всю память. Наверное, так и было, и все данные скачали погибать на дальнее облако, а их вычеркнули из списка живых. Но они до сих пор живы, или нет?
Ящерица встала и вышла в темный коридор. Все работало, нигде свет не погас, работали анализаторы, подавалась вода, давление немного упало, что не особо мешало работать. Она прошлась по коридору взад и вперед, думая о работе.
Она столько лет занималась анализами, столько данных внесла в базу, писала отчеты, соревнуясь с нейросетью, делавшей отчеты за двадцать миллисекунд. Они часто расходились с нейросетью, старавшейся держаться консервативного подхода. Ящерица видела немного вперед, и это даже хорошо, что большинство ее прогнозов не сбылось. Она усмехнулась, вспомнив слова Бобра, считавшего ее паникершей и провокатором.
[justify]Ящерица побежала. Разминка была ей так же необходима, как и работа, которой не было. Работы не было ни у кого, и весь поселок слонялся без дела, собираясь на плановые митинги и закрытые собрания, в которые у нее не было доступа. Ни у кого из клуба заговорщиков, как назвал их Маус, не было туда доступа. Новости