— Дурные мысли, так нельзя, — Лось выпрямился и посмотрел Фоксу в глаза, не мигая, рога нервно зашевелились. — Я думаю, что группа будет небольшая.
— А куда денутся все остальные? И еще, у нас могут все отобрать эти, когда до них дойдет, что никто за ними не придет.
— В том-то и дело, что придет, — Лось замолчал, рога поникли. — Я долго думал над тем, что наговорила Ангелина.
— Да у нее был бред, — Волк поморщился. — Она больная.
— Возможно, но это не бред, — Лось с трудом слез и принялся за вторую тележку.
— Напоминает конный трамвай. Мне показывала Белка такой, она любит старые повозки на конях. Или это была большая коляска, я забыл.
— Фокс, вы любите всякое старье. Лошадь бы нам не помешала, а еще лучше верблюд, — Волк взялся за двигатель, решив все очистить.
— Брось ты его, он в болото попал, — Фокс слез и подошел к столу. — Там обычно обмотка мертвая и инвертор окисляется. Проще собрать новый из нормально сгоревших.
— Так нет их. А, вы не знаете, — Волк пошевелил ушами, морда стала злой, если бы челюсти были настоящими, то с хрустом щелкнули. — Склады опечатали. Даже склад хлама закрыли.
— Кто закрыл? — Фокс открыл планшет и пробежался по складским локациям — на всех стоял запрет доступа. — Можно замки вскрыть. Я их чинил как-то, они очень простые.
— Там охрану поставили. Этих добровольцев. Кто-то выдал им оружие.
— Понятно. Плохо дело. Можно щит из защитного стекла сделать, склеить по шесть штук, как раз почти в полный рост будет.
— Ага, а еще меч вырезать из полосы, заточить и закалить.
— Лучше копье, — без тени иронии сказал Фокс. — Надо бы у них отобрать это оружие. Транкопатроны рвут костюмы, один выстрел ерунда, но больше точно свалят.
— Воевать бесполезно, потому что нас мало. А вот щиты сделать стоит, пригодятся, — Лось разогнулся, захрустев суставами. Вторая пара скамеек была готова, осталось закрепить и затянуть, но работа без обеда заставляла чаще делать перерывы. — Лошади и верблюды сдохнут в нашей пустыне, просто задохнутся. Идти через пустыню долго не получится, кислородных баллонов надолго не хватит, а фильтры быстро забьются. Но, может быть, все это неправда, чтобы мы не рыпались.
— Ты думаешь, что нам врали про опасность пустыни? А как же опыты с пылью и клетками в школе? — Волк с недоумением посмотрел на Лося. — По-моему, ты уже начал сходить с ума в своем недоверии.
— Может быть, но вот кто из нас это проверял на деле? Фокс, ты же часто ходил в разведку, что ты скажешь?
— Скажу, что никогда не думал об этом. Я знаю, что пыль и песок опасны, но я это никогда сам не проверял. Вот ты сказал, и стал вспоминать. Мы же приносили с собой эту пыль на себе и дроне. Надо Белку спросить, она все запоминает, но не анализирует. Она работает как регистратор.
— Уникальная и бесполезная функция, если не знать, как ее использовать. Как это, наверное, тяжело, все и всегда помнить, — Лось посмотрел на Фокса, тот кивнул в ответ.
— Ладно, хватит страх на мозг наводить! — раздраженно сказал Волк. — Тут Кабан прислал. Он по маршруту пошел, и я его просил на очистные посмотреть.
Фокс и Лось подошли к столу и посмотрели на развернутый планшет, занявший треть стола.
— Ты был прав. Похоже, что очистные встали, — Фокс пролистал фотографии.
— Думаешь, что их отключили извне или наши? — Лось сам себе покачал головой. — Нет, вряд ли.
— Думаю, что встали сами, потому что поток ушел ниже минимального уровня, а потом их кто-то выключил полностью. Видишь, все сбрасывается сразу на карты, — Фокс показал на фото, где буро-коричневый поток заполнял обширную площадку.
— Кабан пишет, что вонь жуткая. Ему пришлось маску включать, — Волк почесался, будто бы его заели блохи. Эта собачья привычка прилипла к нему еще в школе, у него развилась мания, что он действительно зараздился блохами, но медстанция никогда ничего не находила, неизменно выписывая транквилизаторы среднего уровня тяжести, которые он отказывался принимать.
— Эксперимент, — тихо проговорил Лось. — Нас всех собрали в кучу и наблюдают.
— Может быть, но мы же так перебьем друг друга, — заметил Фокс.
— Не дадут, — уверенно сказал Лось. — Надо у Ангелины спросить, как проснется.
— Да она ничего не знает, — Волк махнул рукой и стал расчесывать морду, пока Фокс не дал ему по рукам очень сильно, что пальцы ненадолго онемели и не слушались. — Спасибо, видимо, пора начать травиться.
— Нет, как уйдешь отсюда, все закончится. Я поэтому и пошел в разведчики, чтобы в себя приходить, — Фокс смотрел серьезно, морда лиса не играла, не скалилась в усмешке. — Бобр искал излучение, но не нашел. Но что-то на нас постоянно действует.
— Вода или воздух, — сказал Лось. — Больше нечему. Еда везде одинаковая. Ящерица, скорее всего, что-то знает.
— Не знает. Она искала, но не нашла. Надо знать, что ищешь, по-другому анализатор тебе не ответит. Попрошу Белку, чтобы она Ангелину мягко допросила.
— Она не скажет ничего, кроме того, что скажет любому из нас, — заметил Лось.
— Да, вот только мне тяжело с ней общаться, как и всем остальным, а Белка может. Она со всеми может общаться, если ее не ненавидят, — Фокс подкатил к столу тележку для металлолома и свалил туда разобранный почерневший двигатель. — Найдем новый или соберем. Надо Бобра вытащить из дома, а то заперся и сидит один.
— Надо, а еще щиты стоит сделать, — добавил Лось.
— Сделаем, Бобр знает, как вскрыть склад сортировки. Там не должно быть охраны.
— Ты не прав, Фокс. Она там тоже есть, — пасть Волка оскалилась, глаза потемнели. — Ночью они бухают, если не нарвемся на патруль, то получится.
— Надо все продумать. Давай, Лось, я тебе помогу, и пошли к Бобру. Ящерица что-то готовила утром, — Фокс взялся за скамью, Лось помог поднять, и они понесли к тележке, что-то пропищавшей им в знак привествия.
— О, как она радуется. Как девушка новому костюму, — присвистнул Волк. — Мне иногда кажется, что у наших роботов есть душа.
— Белка считает, что есть. Видел бы ты, как она разговаривает с дронами. Это поразительно, но лучше не вникать, — Фокс придержал скамью, пока Лось затягивал болты. Лось мог все сделать сам, Фокс ни за что бы не стал этого делать, сил бы точно не хватило.
Красно-черное пламя пыталось вырваться из бетонных оков. Ветер кружил, завывая от нетерпения в желании прорваться к огню, унести с собой весь мир, отдать его в жертву великому божеству. Воздух плавился, приобретая благородный вид черненого золота, дым вбирал в себя солнечную энергию, вспыхивающую и разящую своей бесконечной красотой.
Командир смотрела на огонь, стоя с подветренной стороны. Редкие порывы ветра доносили гарь и копоть, которые органично дополняли древнюю картину. Все будет предано огню, все будут преданы огню. Они задержались в карантине, исполняя положенный ритуал. Роботы-грузовики пришли поздно, отказываясь принимать внешние команды. Все тела сложены в кузова, все костюмы и личные вещи сложены в бентонной коробке, которую выложили из заградительных блоков. Здесь больше никого не было, раздутые чернеющие тела ждали погребения в болоте, огонь уничтожал последние следы.
Командир ушла в автобус. Большая часть отряда спала, на карауле стоял робот, контролировавший территорию в радиусе пяти километров. Ждать гостей неоткуда, лес быстро дичал, отторгая навязанные человеком правила. Она не в первый раз видела это, чувствовала лес, желавший освободиться. Пускай он был создан человеком, пусть люди сотворили нечто, что не смогла или не захотела создавать природа. Лес с момента рождения становился ее частью, давая на короткое время человеку призрачную власть над ним. Природа играла вдолгую, она никогда и никуда не спешила, не делала резких движений или поспешных выводов. Она не делала никаких выводов, потому что знание всего лишь глубокое заблуждение человечества, неуемное желание повторить, сымитировать, создать жалкую пародию, покорить стихию и считать себя равным Богу.
Командир села за рабочую станцию. Сержант поставил кружку с модифицированным кофе, который в целом был похож на то органическое пойло, что подавали в ресторанах метрополиса. В этом синтезированном продукте было гораздо больше правды, чем в попытке воссоздать в искусственных условиях карликовые кофейные плантации. Так было во всем: имитация, воссоздание утерянных вкусов, запахов и цвета, сохранение рецептуры, текстуры и качества, которые никто больше не мог проверить и подтвердить. Вкус индивидуален в своей убогости, а оцифрованный вкус выхолощен и также мертв, как музыка и картины, подавляющие своей продуманностью и идеальностью. Мир вывернут наизнанку, и в художественных школах учат рисовать по картинам нейросети, а музыканты пытаются попасть в сложный ритмический рисунок математической музыки. И чем лучше художник или музыкант, тем меньше жизни в его произведении.
Она пила горький кофе и думала, как стало ее мышление походить на рассуждения старых нейронок, которые обычно встраивали в системы контроля и обеспечения. Многое, что она знала и умела, пришло с опытом, с наблюдением за другими, в том числе от текстовых генераторов, которые научили ее думать. Сначала ее бесили пространные рассуждения нейронок, она сливала их в переводчик, получая от текущей модели помощника-авторедактора краткий пересказ. С возрастом она перестала это делать, находя странное удовольствие в разгадывании философских ребусов болтливых нейронок. Она научилась писать им не менее пространные запросы, и старая нейронка с радостью вступала в долгий диалог. Таких открытых диалогов за годы у нее накопилось больше двадцати. Они уже общались все вместе, нейронки работали даже на брошенных климпро, режим ожидания позволял это.
[justify]Она написала свои мысли об огне, о всепожирающей силе. Цифровые учителя похвалили прилежную ученицу, набросав новых линий и рассуждений,