А теперь он почти мертв. Она пыталась верить Ли и Кунице, что все с ним будет хорошо, что организм справится, но страх пожирал Юлю, запрещая слушать, запрещая доверять. Она словно разучилась ходить и падала при каждой мысли, сама сбивая себя тревогой, сомнениями и страхом. Он дышит, она слышит его слабое дыхание, но он ничего не чувствует. Сейчас и она ничего не чувствует, провалившись в глубокий и долгий сон. Она будет спать слишком долго, до вечера следующего дня. Ящерица и Куница будут следить за ней и Фоксом, пока улица не вызовет всех, не заставит бросить все, забыть про страх и выйти, повинуясь чужому приказу. Пока Юля спит, их мир изменится, опять. Ложь и лицемерие откроют свои карты, все перевернется с ног на голову.
Они проснутся одновременно. Их не разбудят выстрелы и крики, они не испугаются. Мозг, как неутомимый компьютер, исполняет программу, заданную человеком. Большинство ничего не желают, поэтому ничего не понимают и не желают знать. Пока тело отключено, их мозг соберет все, что они знали и увидели в последнее время. Соберет, сложит, поделит матрицы и сделает простой вывод. Осознание реальности приносит собой спокойствие мертвеца и рассудительность. Сомнения и тревоги останутся в прошлом, уверенность и жесткость испугают Фокса и Юлю, как и отсутствие страха смерти. Нечего бояться, когда дошел до последней строчки код, и программа будет завершена в любом случае.
— О чем ты думаешь? — Мари с интересом посмотрела на него, привычно поправив пышное каре. Она всегда волновалась и начинала суетиться, когда он смотрел ей прямо в глаза.
— Я подумал, что у меня нет имени. Есть кличка, как у животных в карбоновую эру, и больше ничего нет, — он грустно улыбнулся. Мари была такая же, как раньше: те же большие глаза, иссине-черные и внимательные, смешная и по-детски большая голова, худенькое тело девочки и взрослая усталость осознания реальности. Она покусывала губы, горевшие красными лепестками на белом лице. — Ты не злишься на меня?
— Нет, а почему я должна злиться? — Мари дотронулась тонкими пальцами до его лица, он взял ее ладонь и поцеловал, прижав к глазам. — Мы не очень сильно отличаемся от животных в своей основе. Я тебя понимаю и даже рада. Не знаю, хотела ли я этого когда-нибудь. Не знаю, мне всегда было страшно.
— Страшно, что разочаруешься?
— Да, наверное, так.
Она поцеловала его, быстро отстранившись. Тишина камеры, давящие стены пугали ее. Мари пыталась их отбросить, но никак не получалось. Каждый раз она натыкалась на блок, отбрасывавший ее назад. Цикл должен быть завершен, и остановить его может только тот, кто его запустил.
Мари легла, положив голову на колени. Кровати как раз хватило, как же тяжело было ему спать на такой узкой и короткой кровати. Он убрал волосы с ее лица, она улыбнулась. Все было так, как в их короткие свидания в парке или оранжерее. Она увидела это в его глазах, и на мгновение они оказались на их скамейке, вдали от пеших троп и аттракционов. Шум парка доносился прерывистой музыкой беззаботной жизни, которую можно было легко отключить в своей голове, и тогда останется лишь шелест листвы и пение птиц. Правда птиц они так и не увидели, хотя и находили перья и помет. Возможно, что все это была искусная имитация. На ней было то же черное платье, он в рубашке и брюках — лучшие вещи, которые они смогли достать, неновые, знавшие не одного хозяина. Платье пришлось подшивать и прошивать швы. Мари делала все сама и исколола пальцы в кровь. Не желая того, они одевались в тренде, очередное возрождение моды карбоновой эры.
Парк исчез, будто бы его никогда не существовало. Осталась камера и серые стены. Мари улыбалась, не видя больше ни стен, ни потолка, не чувствуя сдавленности запертого помещения.
— Знаешь, а ведь ничего этого больше не существует, — сказала она и зажмурилась, ожидая поцелуя.
— Да, ты права, — он поцеловал ее. — Но существовало раньше.
— Возможно, но я в этом не уверена. Я пытаюсь вспомнить еще что-нибудь, но ничего не получается. А ты?
— Я тоже не могу. А разве надо что-то вспоминать? И не будут ли эти воспоминания выдуманными.
— Ну вот, сейчас ты опять начнешь про то, что памяти на самом деле нет, и мы все живем в прошлом, которое сами придумали, — Мари показала ему язык.
— Именно так. И придумали для того, чтобы не сойти с ума от страха. Мы хотим чувствовать себя живыми, а для этого нам нужно прошлое.
— Без прошлого нет будущего, — Мари назидательно подняла палец и расхохоталась.
— Без настоящего не будет будущего, а если настоящее в прошлом, то нет ни настоящего, ни будущего.
— Да-да, я помню твои размышления. Не скажу, что несогласна, но мне кажется, что это слишком просто.
— А в этом и наша основная проблема, что мы хотим во всем увидеть что-то большое, а, значит, важное и сложное.
— Кто это «мы»? Кого ты имеешь ввиду? — она усмехнулась и поманила к себе, чтобы он поцеловал.
— Они, мы, эти, ты и я — пустые местоимения, за которыми нет ничего.
Он приподнял Мари и посадил на колени. Они долго целовались, она стала задыхаться, но все сильнее прижималась к нему
— Это больно и не больно, — Мари смотрела ему в глаза и улыбалась. — Как думаешь, может это и есть то прошлое, которое мы придумали для себя?
— Возможно, — он задумался. — Тогда возникает вопрос о нашем существовании.
— А разве это так важно? Что есть существование на самом деле? Мы говорим, мы думаем — разве мы не существуем?
— Существуем, но не живем, — он рассмеялся. — Можно долго жить без единой мысли, не зная ничего.
— И это будет стоить дороже, чем бесконечность существования? Ты это имел ввиду?
— Наверное, я уже сам запутался.
— Если об этом долго думать, то можно прийти к самоуничтожению. Я так не хочу, — Мари нахмурила лоб и строго посмотрела на него. — Знаешь, вот из-за тебя я стала думать, а думаю ли я на самом деле, или это все перебор вариантов и умножение сценариев?
— В этом и есть основа мысли — поиск в уже найденном, чтобы создать что-то новое, или не создать. Иногда бездействие или отсуствие результата и есть наилучший сценарий жизни
— Ты меня совсем запутал, — она осмотрелась, они были в той же серой комнате. — Пора заканчивать этот цикл, он мне надоел. Значит, и тебе тоже.
Мария стояла, прислонившись к двери, и молчала. Ей хотелось многое сказать, но слова рушились в серую мертвую пыль, как только она приоткрывала рот и набирала в грудь больше воздуха. Решимость улетучилась, боль заполонила ее всю без остатка, не оставляя места для других чувств и мыслей. Мария не боролась с ней, намеренно все вытесняя из себя, находя в самоистязании успокоение.
— Ты слишком сильно переживаешь из-за меня. Не надо себя так мучить, — он приподнял голову с кровати, ремни потянули голову назад. Двигаться не разрешалось. Широкие ремни берегли тело от повреждения, чтобы судороги не переломали кости и не разорвали кожу на уродливые лоскуты. Все должно было быть пристойно и аккуратно: ни капли крови, ни пореза или разрыва, ни открытой умирающей плоти или хруста костей. — Знаешь, я очень хочу есть. Это глупо, но тело хочет жить и хочет есть.
— Да, — глухо ответила она. — Но тебе не положено ни есть, ни пить.
— Тебе тоже не положено здесь быть. Я люблю тебя и прошу уйти. Все кончится быстро, а потом, — он загадочно улыбнулся.
— Потом ничего не будет! — резко выкрикнула она и отвернулась, уткнувшись лбом в дверь.
Мария заплакала, не в силах больше сдерживаться. Дверь открылась, и она вышла.
— Так лучше, — сам себе сказал парень. — Мне кажется, что я знаю, что будет потом.
Он засмеялся и закрыл глаза. Раньше шел обратный отсчет. Нарочито громко тикали часы, отмеряя последние секунды. Приговоренный к казни считал каждую секунду, не веря, что жизнь закончится из-за остановки каких-то часов. Тело сопротивлялось, поэтому стали пристегивать, чтобы потом не разжимать, а аккуратно положить в капсулу и отправить на утилизацию. Отдельным унижением была процедура сброса мочи и клизма, после ритуальное омовение и закатывание в белую ткань.
Он лежал неподвижно, слушая тишину и свое дыхание. Стук сердца стал почти неразличим. Когда его положили и пристегнули, сердце застучало так, что он ненадолго оглох. Все же это было страшно умирать. Он лежал и думал, а почему ему страшно, если он не знает, как это? Процесс он понимал хорошо, сам играя с системой и доводя себя до гипоксических обмороков. Команда на имплант придет моментально, и он просто перестанет дышать, станет углеродно-нейтральным. Наверное, в этом и есть лучшее предназначение человека, но тогда зачем вообще жить?
Вдруг он понял, что это не страх. Он не боится смерти, а подрагивает от нетерпения, будто бы подсел на разрешенные наркотики и полгода не посещал комнату реабилитации. Нет, он точно знает, как умирают. Он или не он, может они затеяли эту игру. Глупо и так по-человечески примитивно.
— А вот и наша святая Мария, — Джут Гай жестом пригласил ее сесть в кресло.
Она повиновалась и уставилась в большой экран. Она не видела ни кровать, ни его, лежавшего спокойно и с ироничной улыбкой на безмятежном лице. Она просто смотрела, выключая себя, как делала это на прошлой работе. Новая не сильно отличалась от предыдущей, только больше не надо было раздвигать ноги и терпеть разрешенные унижения, только утилизировать другие личности.
[justify]Мирослава сидела рядом и нервно ерзала на диване. Что-то происходило в ней в последние дни. Она почти перестала спать и перестала есть,