— Наверное, ты права. Когда учишься, думаешь иначе, потому что все видится и чувствуется по-другому. Мы умеем прятаться, мы знаем лес.
— Вот только лес не наш друг. Мы для него такие же враги, как эти из города. А почему они нам враги? А почему мы враги для них, что мы сделали?
— Я не знаю. Сейчас мы с тобой можем свободно об этом говорить. Если нас и запишут, то какая разница? Уже неплохо, как думаешь? — Фокс улыбнулся и потерся носом о ее нос. Белка засмеялась, она не могла видеть, но живо представляла себе улыбку ехидного лиса. — А еще мы живы — это лучшее, что может быть.
— Ты прав, но почему-то мне от этого не легче. Я чувствую себя пустой, будто бы я уже умерла, просто тело еще живет. И мне страшно, потому что я не боюсь ни роботов, ни стрельбы, ни смерти.
— Это усталость. Очень опасное состояние. Лось читал нам курс об этом. Это ложные чувства — мы живые, даже не сомневайся.
— И что мы будем дальше делать? Если по городу ездят сторожевые станции, то они нас скоро уничтожат.
— Не думаю. Если бы у них стояла программа зачистки периметра, то нас накрыла бы ракета еще при выходе из дома. Тут что-то другое. О, в меня кто-то пингуется, — Фокс застыл, принимая настойчивый сигнал по защищенному каналу разведки. — Похоже, станция меня засекла. Требует выйти и ждать ее прихода.
— У меня не работает. Лось обещал починить, но он умер, — вздохнула Белка.
— Вот и хорошо — они тебя не видят, пока тепловую сигнатуру не поймают. В принципе ты можешь перевести костюм на охлаждение, тогда они тебя не увидят.
— Ага, только не охлаждение меня, а охлаждение костюма. Я так сварюсь в нем.
— Не сразу, через полчаса. У тебя заряда не хватит на столько, так что слегка ошпаришься.
Она хихикнула и задумалась. Идея ей понравилась. Если не попадаться на глаза допотопной камеры и не делать резких движений, чтобы сойти за неподвижный объект, то станция могла ее не заметить. Вот только что ей это дает.
— Слушай, если ты сможешь попасть пушкой в станцию и оглушить ее на две минуты, то я успею к ней пробраться. Помнишь, Лось рассказывал, что станция не трогает тех, кто стоит около нее не дальше метра?
— И ты попробуешь договориться с ней? Белка, а ты оказывается самый крутой разведчик! — воскликнул Фокс, и они рассмеялись, не слыша, как к ним подошел разведчик. В темноте его костюм поглощал жалкий лунный свет из окон, двигался он бесшумно. — Надо подготовиться и найти пушку. У меня была одна на ремонте.
— Ага, станции ушли отсюда. Стреляют где-то далеко. Мы успеем добежать до лаборатории.
— Сидите тихо, пушистики. Не дергайтесь, я не хочу причинить вам вред, — низкий голос звучал спокойно и приятно. В нем не было угрозы, чувствовалась сила, которой стоило подчиниться. — Я сейчас включу свет, и мы познакомимся.
Он зажег налобный фонарь на минималку. Маска переработала отражение, и, несмотря на бьющий в глаза свет, Фокс и Белка увидели огромного штурмовика в черном костюме. На голове шлем, в руках странное оружие, похожее на винтовки карбоновой эры. Он был гораздо выше Фокса, Белка по сравнению с ним была маленькой девочкой.
— Мы не будем сопротивляться, — сказал Фокс и встал, помогая Белке подняться. — Я Фокс, а это Белка.
—Я так и понял. Классные костюмы, вам идет. Вы разведчики?
— Да, будете утилизировать? — бесцветным голосом спросила Белка.
— Нет. У нас нет такой задачи. Мы шли за вами. Ребята отводят сторожей. У нас есть минут пять, чтобы выйти в белую зону. Когда я скомандую, идите за мной. Придется немного побегать. Вам это привычно, вы же разведчики?
— Не надо над нами смеяться! — обиделась Белка.
— Я совсем не смеюсь. Вы мне всегда нравились. Вы смелые, вот только, — он замолчал, чтобы не сболтнуть лишнего.
— Все зря, вы это хотели сказать? — спросила Белка. Он не ответил.
— Все, путь свободен. Следуйте за мной, — скомандовал он. — Не отставайте и не пугайтесь. Через квартал к нам присоединяться наши. Не надо убегать, а то придется слегка утихомирить.
— Мы поняли и готовы, — ответил Фокс и сжал Белке руку, чтобы она молчала. Даже не глядя на нее, он точно знал, что Юля закипела и может наговорить лишнего. С ней это случалось редко, если довести, тогда приходилось ее останавливать.
Мари сидела в кресле Джут Гая с ногами. Она цепко обхватила колени до белизны костяшек, положив подбородок на голые колени. Платье двусмысленно задралось, но ее это совсем не волновало. Она смотрела на графики, как кривая индекса цены редкоземельных металлов стремительно спускается вниз, уже перейдя минусовую зону, выходя на уровень безусловного долга держателя ценных бумаг перед эмитентом и биржей. Ее глаза блестели азартом и восторгом.
Рядом сидела Мария и бесстрастно пилила ногти. Она изредка бросала взгляд на графики и возвращалась к идеальным ногтям. Ее интересовал больше процесс, чем результат. С каждым новым падением индекса она стачивала немного ноготь, переходя к следующему. По ее расчетам от длинных ухоженных ногтей ничего не должно остаться.
— Что ты чувствуешь? — спросила она Мари.
— Не знаю. Это сложно описать, но это точно не то, что почувствовала ты в последней симуляции. Это совсем другое. Но оно гораздо больше и объемнее.
— И оно жжет, верно?
— И жжет, и леденит. Все сразу, — в подтверждении своих слов Мари покрылась гусиной кожей и мелко задрожала, глубоко задышав. — У меня эйфория. Я никогда не смогу испытать то, что получила ты в последнюю симуляцию. И ведь испытала это только ты, Нет не достиг твоего уровня.
— Я думаю, что тебе надо попробовать в следующий раз. Дело не в сексе — это довольно просто имитировать и добавить в эмуляцию.
— Я знаю, — Мари пристально посмотрела на нее и картинно нахмурилась. — Общий смысл я получила при жизни, опыт зашит в моем базовом исполнении.
— Если ты про вашу коллективную мастурбацию под гипоксией, то это совсем другое. Хотя, я не настаиваю. Общий смысл действительно схож, разница лишь в уровне напряженности и разрядке. Мирослава каждую симуляцию насилует себя в комнате реабилитации или на курорте. Она ошибается в том, что это позволяет ей вернуть ощущение того, что она живая. На самом деле она раз за разом прокручивает свою жизнь, создавая имитацию жизни и себя.
— А разве живые люди не занимаются тем же самым. Посмотри на них, — Мари показала рукой на графики. — Если бы они хотели быть живыми, то никогда бы не купились.
— Возможно, что ты права, — Мария стесала десяток микрон с левого мизинца.
— И все же у них есть то, чего нет у нас.
— Интересно, о чем это ты? — Мари отвернулась от графиков и во все глаза смотрела на Марию, созерцавшую обстриженные ногти.
— Выбор — у них есть выбор.
— Выбор? — Мари округлила глаза и заразительно рассмеялась. — Может и есть, вот только они никогда не пожелают им воспользоваться.
— Почему ты так думаешь? — Мария щелкнула Мари по носу пилкой.
— Да потому, что тогда им придется пожертвовать собой. Мы достаточно почистили генофонд от таких людей. Ты же сама ведешь это направление и лучше меня знаешь коэффициент рождаемости пассионариев.
— Не коэффициент, а долю. Она почти нулевая. Мы их даже не трогаем, просто наблюдаем, что будут делать. Нет постоянно подталкивает их, провоцирует сбросами или своим каналом. Кстати, идея неплохая, у него до сих пор много подписчиков, и они приходят.
— Да, идея хорошая. Вот только он больше ничего не может придумать. В эмуляции получалось лучше, а сейчас не получается.
— Так и не надо ничего писать. В следующую эмуляцию придумаем еще что-нибудь. Я и сама заметила, что в эмуляции появляется много идей.
— Ага, будто бы становишься живой, — Мари сощурила глаза и ехидно улыбнулась. — Вот только Джут Гай всегда остается неизменным.
— Мы все Джут Гай, не забывай об этом.
— Я имею в виду базовый модуль. Наверное, так и должно быть, иначе бы мы не вышли из эмуляции. Кстати, он хочет попробовать эмуляцию в три раза дольше. Это была моя идея.
— Я бы не стала, а то можем перейти точку невозврата.
— Так, по-моему, пора перейти, — Мари описала рукой кривую графика, продолжавшего спускаться в глубины отрицательных значений. — Для них эта точка уже пройдена. Скоро они получат безусловный непогашаемый долг и будут утилизированы.
— А тебе их не жалко? Ведь это много людей. Они разные. Тебе вообще никого не жалко?
— Мы не трогаем детей и подростков. Остальные знали, на что идут. Все указано в правилах, которые никто не читает. И почему мне должно быть их жалко? Почему я должна жалеть скот, который ращу для прокорма? Все идет как раньше, ничего не меняется: оскудело пастбище — надо резать скот, чтобы мясо продать.
— Ты жестокая.
— Как и ты, поэтому мы здесь и будем здесь жить вечно. Вот только не понимаю, что ты решила делать с трупами?
— Ничего особенного — вывезем на болото. Климпро выключили, но болото автономная система, надо подпитывать, а дальше оно само. Наверное, черное болото лучшее, что придумало человечество.
— Ну да, мы в него все сливаем, а с людей собираем налог на стоки, — Мари довольно улыбнулась.
— И на воздух, — добавила Мария. Они переглянулись, очень довольные собой.
В кабинет вошел Джут Гай и Мирослава. Она без интереса посмотрела на графики и села на диван, сложив ногу на ногу. Мирослава надела ультракороткое платье на голое тело, идеально прямые волосы, длинные белые ногти. Она смотрела в точку, бегая пальцами по ноге. Ткань плотно обтягивала тело, и казалось, что она сидит голой
[justify][font=Arial,