Знаете, мне иногда кажется, что идеал России вернее всех понял Николай Первый, который всячески внедрял у нас единомыслие – триаду православия, самодержавия и народности. И ведь народ поддерживал его: против выступила лишь кучка либералов, заклеймённые в известном манифесте двадцать шестого года как иностранные агенты, распространяющие тлетворные идеи Запада. Разве что-нибудь изменилось с тех пор?.. Посмотрите, вон там, у входа в Сокольнический парк, строится огромная безобразная церковь Воскресения Христова; она ещё не достроена, но около неё уже молятся десятки верующих…
– Сегодня Покров, один из любимых праздников на Руси, – напомнил Арнаутский.
– Один из самых нелепых, хотите вы сказать? – улыбнулся Поляков. – Я уж не говорю о его мистической основе: явлении Богородицы в небесах и её платке, которым она прикрыла Константинополь в минуту опасности – всё это видел юродивый, то есть психически ненормальный человек, однако его видение с восторгом приняли вроде бы нормальные люди. Но самое парадоксальное, что этот праздник знаменует собой защиту от русских: как раз они осаждали в то время Константинополь, творя, как все варвары, страшные разорения и гибель в его окрестностях. То есть Покров – это боязнь русских, русофобия в чистом виде, однако он наиболее популярен именно в России.
– Народ об этом не задумывается; мало кто понимает даже основные догматы православия – главное, внешняя обрядность, – возразил Арнаутский, которому тоже хотелось высказаться. – Богу было место только в геоцентрической системе, когда Земля находилась в центре мира; её окружали хрустальные небесные сферы со встроенными в них светильниками-звёздами, дальше по божественному эфиру летали ангелы, а над ними на сияющем троне восседал сам бог. Всё его внимание было устремлено на Землю, поскольку никаких других планет не существовало, и на Земле жили единственные в мире разумные божьи создания – люди.
Церковь была права, когда жестоко боролась с критиками геоцентрической системы, поскольку они, в сущности, выступали против бога. Если Земля не является центром мироздания, если существуют миллиарды других планет и звёзд, то она всего лишь крошечная пылинка в бесконечной Вселенной. Таким образом, значение человека тоже падает до ничтожно малых величин, а вместе с этим и значение бога для человека. Даже если предположить наличие во Вселенной высшей сверхъестественной силы, то человек никак не является её приоритетом: он – одно из самых незначительных проявлений этой высшей силы. Он – ничто по сравнению с тем, что творится в космосе; взгляните на небо, присмотритесь к мощнейшим процессам, которые там происходят, и вы поймёте, как смешны претензии человека на хоть сколь-нибудь заметное место в мироздании. Исчезни он завтра вместе со своей маленькой планетой, и это ни малейшим образом не отразится на существовании Вселенной… Зная всё это, как можно верить, что человек – центр мира, и бог заботится исключительно о нём? Только очень глупые ограниченные люди могут продолжать верить в такую сказочную историю.
– Если бы только глупые и ограниченные, это было бы полбеды, – сказал Поляков. – Абсолютное большинство людей нисколько не интересуют умные рассуждения – они живут, как заведено, с большим неудовольствием воспринимая покушения на привычную жизнь. Во время Великой французской революции церковь рухнула не из-за блестящей критики просветителей, основанной на доводах разума и научных открытиях, – нет, церковь рухнула потому, что народу надоело видеть, как она жирует, упивается роскошью, поддерживает ненавистную ему власть. Народ громил церкви и монастыри не из доводов разума, которые для большей его части были отвлечёнными понятиями, а из веками накопившейся ненависти.
У нас будет то же самое. При внешней религиозности, – точнее, обрядности, что вовсе не совпадает, как вы правильно заметили, – наш народ далеко не так предан своей вере, как хотелось бы верить власти. Ещё Пушкин отмечал, что трудно найти другой народ, у которого было бы столько злых, а порой просто похабных историй о попах, монахах и прочем духовенстве. Всё это скажется, когда привычная жизнь станет совершенно непереносимой, – когда государственная власть обрушится и придавит так долго поддерживающую её церковь. Ненависть прорвётся наружу, и мы увидим нечто подобное тому, что было во Франции – а может быть, в больших размерах, потому что наш народ способен на любые крайности.
– Вы противоречите себе, – возразил Арнаутский. – Утверждаете, что идеал России – это православие, самодержавие, народность, – и одновременно говорите о неизбежном бунте против этого идеала.
– Вся жизнь основана на противоречиях, постоянно возникающих, сталкивающихся и приводящих к чему-то новому. А отсутствие противоречий – это вечный покой, то есть небытие; так утверждали Гераклит и Гегель, и я с ними согласен, – сказал Поляков. – Но мы уже подъезжаем к даче Исидоры. Где бы мне оставить автомобиль, чтобы он был не заметен и никто его не обидел?.. Пожалуйста, профессор, не проговоритесь, что мы приехали на автомобиле, я хочу сделать Исидоре сюрприз, – и будьте любезны, достаньте букет с заднего сиденья…
***
– Сколько у вас цветов! – сказал Поляков, войдя вместе с профессором на дачу к Исидоре и вручая ей букет. – Наше скромное подношение останется незаметным.
– Все эти цветы подарили мне после спектакля, на котором я вас, кстати, не видела, – ответила Исидора.
– Хотел приехать, но не смог: на фабрике неспокойно. Рабочие требуют повышения жалования, а с чего я повышу, если в России кризис? Самому не хватает; на поддержку вашего спектакля с трудом наскрёб, а на разные там художества совсем денег нет, – сказал Поляков с притворно-горестным видом.
– Да вы тоже большой артист! – засмеялась Исидора. – Уж вам-то не хватает!
– Нет, в самом деле, кризис серьёзный, – подтвердил профессор Арнаутский. – Наша промышленность развивается, в основном, из-за дешевизны рабочей силы, но в этом же и её беда: низкие доходы населения снижают его покупательную способность. В результате, товары залёживаются на складах, не продаются, прибыли нет.
– Всё по Марксу: Россия сейчас – самая марксистская страна в мире, – сказал Поляков. – Ох, отольются кошке мышкины слёзы!
– Вы-то почему веселитесь? Вы и будете той кошкой, – с иронией заметила Исидора.
– Что же ещё остаётся, как не веселиться? Почитайте Пушкина: «Пир во время чумы», – сказал Поляков
– Фу, любите вы испортить настроение, – поморщилась она. – У меня праздник, а вы…
– Виноват, виноват! – Поляков прильнул к руке Исидоры, задержав её дольше положенного. – Ну-с, где ваши гости? – сказал он, выпрямившись. – Я думал, что будет полон дом гостей.
– Я никого особо не приглашала: успех спектакля мы отметили вчера в театре, а сегодня хотел приехать ваш племянник со своей девушкой… как её зовут? Вера?..
– Вероника.
– Да, с Вероникой… Ну и конечно, Саша, мой рыцарь, – ответила Исидора.
– Вы его так очаровали, что он совсем потерял голову, – усмехнулся Поляков. – Ему бы учиться или заняться чем-нибудь, а он только и делает, что воздыхает возле дамы своего сердца.
– Вы циник, вам не понять высоких чувств, – сказала Исидора. – Но что же мы стоим? Присаживайтесь, господа! На столе всё что нужно; закуски и вино от Елисеева, но печенье моего приготовления и самовар я сама разогрела.
– У вас не возможности нанять прислугу? – удивился Арнаутский.
– Прислуга есть, но я её сегодня отпустила… Между прочим, я люблю готовить, и у меня это отлично получается, – сообщила Исидора, взглянув на Полякова.
– Как повезёт тому, кто станет вашим мужем! Красавица-жена, умная, талантливая, да ещё умеющая готовить, – сказал он.
– Напрасно смеётесь… Но прошу к столу, – повторила она. – …Вот вы не были на спектакле, а мне после него сам Дягилев букет прислал, – с вызовом сказала она Полякову, когда они расселись за столом.
– Какая нелёгкая занесла его в Москву? Я слышал, он в Петербурге готовится ко второму покорению Парижа, – ответил Поляков.
– Кто это – Дягилев? – спросил Арнаутский.
– Как, вы не знаете?! – поразилась Исидора. – Он – титан, который восстал против прежних богов и творит новое искусство.
– Его отец водкой торговал, – вставил Поляков.
– Так что же, что отец водкой торговал? Дягилев велик во всех смыслах, при этом, в отличие от многих прочих, с сарказмом относится к своему величию, – сказала Исидора. – В своей шуточной автобиографии он написал – я заучила это, как монолог: «Я, во-первых, большой шарлатан, хотя и с блеском, во-вторых, большой шармёр, в-третьих – нахал, в-четвёртых, человек с большим количеством логики и малым количеством принципов и, в-пятых, кажется, бездарность; впрочем, я нашёл моё настоящее назначение – меценатство. У меня есть все данные, кроме денег, но это придёт».
– Неплохо, – сказал Арнаутский. – Чем он занимается?
[justify]– Вначале организовывал художественные выставки нового искусства, но потом перешёл к балету, – вместо Исидоры ответил Поляков. – С присущей ему манерой эпатировать публику заявил, что смотреть балет с одинаковым успехом могут как умные, так и глупые –