– Я не давал, – слабым голосом ответил Балтрушайтис. – Как только вы ушли, он сам спросил ещё коньяку. Ему сказали, что коньяку нет; тогда он спросил виски, но ему тоже сказали, что нету. Посмотрели бы вы, как он разъярился! Начал шарить в комнате, нашёл бутылку одеколона и всю её выпил. После этого на него нашёл род экстаза: он начал читать свои стихи:
Когда Луна сверкнёт во мгле ночной
Своим серпом, блистательным и нежным,
Моя душа стремится в мир иной,
Пленяясь всем далёким, всем безбрежным…
Я сладко плачу, и дышу – Луной.
Впиваю это бледное сиянье,
Людей родных мне далеко страданье,
Чужда мне вся Земля с борьбой своей,
Я – облачко, я – ветерка дыханье.
Да так громко, а у меня и без того голова раскалывается, – Балтрушайтис схватился за полотенце на голове.
– Но где же он? – спросил Поляков, пряча улыбку.
– Откуда я знаю? – простонал Балтрушайтис. – Прочитав стихи, он потребовал себе книгу для подписей знатных посетителей. Оказалось, что такой книги в гостинице нет, и ему принесли обыкновенную книгу постояльцев. Он расписался в ней, а увидев графу «род занятий», крикнул: «Только любовь!» – и написал это. Потом выскочил из комнаты, и где он теперь, я не знаю… О, господи, моя голова сейчас взорвётся! Сделайте милость, пристрелите меня, нет сил больше мучиться, – Балтрушайтис закрыл лицо руками.
– Я прикажу, чтобы вам нашатырь в воду накапали и огуречный рассол принесли; выпьете, полегчает, – сказал Поляков. – А мне надо Бальмонта разыскать: если он и на этот раз дебош учинит, то наверняка в полицию попадёт.
Выйдя из номера, Поляков прислушался: с лестницы, с первого этажа доносился какой-то шум. Спустившись, Поляков увидел потрясающую картину: толпа гостиничных служителей удерживала Бальмонта, который с видом Роланда наносил сокрушительные удары по статуям негров, украшающих лестницу, и двое негров с разбитыми головами уже валялись у его ног.
– Константин Дмитриевич, остановитесь! – строго прикрикнул на него Поляков. – Вам не подобает вести подобно распоясавшемуся купчику!
– Кто это? А это вы, – Бальмонт оглянулся на Полякова и сразу скис. – Так я что – я ничего… – пробормотал он.
– Отведите его в номер и уложите спать, – распорядился Поляков.
Бальмонта увели; он был совершенно покорен и не думал сопротивляться.
– Где ваш управляющий? – спросил Поляков у служащих гостиницы. – Я заплачу за убытки.
– Не извольте беспокоиться, – вперёд выступил господин в хорошем костюме. – Я сам поклонник поэзии, а господина Бальмонта особенно почитаю; его посещение – честь для нас. Считайте, что ничего не было: негров мы восстановим – какие пустяки!
– Благодарю вас! – Поляков с чувством пожал ему руку. – Быть может, сегодня был лучший триумф Бальмонта.
Вечер в Сокольниках
Обширные леса, простиравшиеся на северо-восток от Москвы, когда-то были излюбленным местом охоты русских царей. Их подлинной страстью была охота с соколами, отчего вся эта местность получила название «Сокольники».
Пётр I, решительно ломавший прежние традиции, охоту не жаловал; он вознамерился превратить дремучий русский лес в регулярный европейский парк. В этом ему помогли шведы, с которыми Пётр долго и упорно воевал, в то же время многое заимствуя у них: пленные шведы, поселенные в Сокольниках, проложили здесь первые просеки, ставшие местом праздничных гуляний с музыкой, фейерверками, а также с увеселительными павильонами, где можно было согреть тело и душу крепкими напитками. В отличие от других нововведений Петра, эти гуляния сразу же полюбились москвичам, так что Сокольники продолжали привлекать их и дальше. В XIX веке тут разбили аллеи и украсили парк кустарниками и цветами.
Настоящего расцвета Сокольники достигли при Сергее Третьякове, младшем брате Павла Третьякова, создателя знаменитой галереи. Не ограничиваясь управлением ткацкой фабрикой, принадлежавшей обоим братьям и дававшей хорошие доходы, Сергей Третьяков включился в общественную жизнь Москвы, заняв, в конце концов, должность городского головы. При нём Сокольники вошли в состав города; в парке открыли рестораны и пивные, в которых шла бойкая торговля; на прудах происходило катание в лодках; были построены карусели и даже воздвигнут открытый зелёный театр, где летом давались концерты за умеренную плату.
В выходные и праздничные дни большой поток москвичей устремлялся в Сокольники, но и в будние дни парк не пустовал: окружавшие его рощи привлекали художников и влюблённых – не удивительно, что Сокольники были отображены в немалом количестве стихов и живописных полотен.
Однако веяние эпохи нанесло и определённый ущерб парку. Россия вступила на путь капиталистического развития, и новые хозяева жизни, по примеру уходившего в прошлое дворянства, желали обзавестись домами на лоне природы. По всей стране помещичьи усадьбы покупались и переделывались в дачи – кроме того, дачное строительство шло в прежде необжитых местах.
Понятно, что Сокольники вызывали жадное внимание тех, кто имел деньги на обзаведение загородным домом – построить его в прекрасном парке рядом с Москвой было их заветной мечтой. Сергей Третьяков, будучи главой этой новой Москвы, не мог, естественно, идти против желания её фактических хозяев: после непродолжительного сопротивления он распорядился отдать лесные участки в Сокольниках под застройку. В сокольнических рощах срубили сотни деревьев, что вызвало крайнее неудовольствие простых москвичей. На своём посту Третьяков располагал достаточными силами и средствами, чтобы презреть и подавить это недовольство, но предпочёл подать в отставку. Дачи в Сокольниках, тем не менее, были построены; некоторые из них сдавались внаём.
***
– …Так что ваша знакомая имела большой успех, – рассказывал профессор Арнаутский, проезжая через Сокольники в автомобиле Полякова. – Да и спектакль неплохой – вся Москва о нём сегодня говорит.
– Исидора должна была иметь успех: она хорошая актриса, – ей нужно было лишь дождаться роли, в которой раскрылось бы её дарование, – сказал Поляков. – Что касается «Пробуждения весны», это, скорее, фурор, а не признание. В Петербурге было так же – когда Мейерхольд переметнулся к Комиссаржевской и поставил «Пробуждение весны» в её театре, тоже был большой шум. Некоторые называли Ведекинда, автора пьесы, дерзким кентавром, который сорвал фиговый лист, растоптал его и бросил – вот тебе твоя мораль, буржуа! Но большинство отзывов были отрицательными; даже так называемые «друзья нового искусства» писали, что эта пьеса совершенно невообразимая вещь, под эстетикой которой скрываются физиологические потребности всё той же буржуазии.
Что говорить, если Чулков, один из апостолов нового искусства, сказал, что молодой России не к лицу этот на вид хитрый, а в сущности простоватый ведекиндовский садизм; что говорить, если Блок утверждает, что эротическая зацикленность входящего в жизнь поколения не свойственна России, что у нас, в России, никогда этот вопрос не стоял так остро. Прав был один из критиков, написавший, что Ведекинд дошел до порога, переступить который невозможно. Этот порог – вкоренившиеся в нас общественные и моральные предрассудки.
В итоге, «Пробуждение весны» провалилась в Петербурге – к большой досаде Комиссаржевской, которая после ухода из академической Александринки создала собственный театр, где ставит исключительно новаторские вещи. Для неё, видимо, это самооправдание за подбитую «Чайку» в Александринке – ведь именно Комиссаржевская, если помните, бесталанно сыграла тогда главную роль Нины Заречной, что во многом предопределило провал чеховской пьесы. Бедный Чехов запил с горя, что с ним редко случалось, и если бы Станиславский не воскресил «Чайку» в своём Художественном театре, бог знает, не разделил бы Чехов судьбу Мусоргского, Саврасова и многих других русских талантливых людей, безвременно ушедших из жизни из-за известной пагубной страсти.
– Но в Москве «Пробуждение весны» встретили овациями, – возразил Арнаутский.
[justify]– Благодаря Синельникову и цензуре, – сказал Поляков. – Синельников знает, как ублажить публику – недаром Корш заключил с ним девятилетний контракт. До этого Синельников много лет разъезжал по провинции, ставя спектакли в соответствии со вкусами зрителей, и ни разу не провалился. Цензура же выкромсала из Ведекинда все наиболее острые эпизоды; правда, и в таком оскоплённом виде пьеса вызвала возмущённые крики блюстителей нравственности, – почитайте сегодняшние газеты! – но есть надежда, что какое-то время «Пробуждение весны» продержится на сцене... Да и в самом деле, кому нужны эти копания в человеческой душе, – иронически заметил Поляков, – что за беда, если тысячи подростков кончают с собой, не в силах понять и принять свои сексуальные потребности? Для обывателя – не только российского, но обывателя всемирного масштаба, – любые отклонения от принятых шаблонов есть преступление. С какой дикой злобой отзывается обыватель о всяких «выродках», которые так или иначе отличаются от него; с какой бушующей