как есть уж все-таки на деле оправились.
А именно тогда они и начали сколь еще бесцеремонно расстреливать и расстреливать боевых офицеров — за настоящие или мнимые их просчеты, подчас для одной отчетности весьма злонамеренно выдуманные самими же чекистами почти на совсем пустом месте.
55
И главное: в свете тех самых сколь на редкость апофеозных и официальных прожекторов все — это и поныне выглядит совсем ведь иначе — то есть, как всегда, уж только разве что явно по-ихнему.
А именно для того и существует слащаво лживая, сугубо официальная версия истории: чтобы все когда-либо бывшее раз за разом преобразовывать в некие иные, крайне удобные для нее тона, подменяя живую правду ее парадным подобием.
А между тем Лев Толстой в «Войне и мире» на редкость наглядно показывает, чем это именно занималась история уже в его-то родное время.
А она между тем до чего бессмысленно наводила на все ушедшее в былое и славное прошлое именно тот изумительно блестящий глянец.
А делалось — это именно затем, дабы вся та некогда совсем ведь опостылевшая, чудовищно несветлая обыденность прошлого в глазах грядущих поколений и вправду на деле затем выглядела куда только поярче, величавее и многокрасочнее.
Потому как вовсе ведь нельзя было допустить и самой мысли о создании в человеческом сознании исключительно выпуклых образов, связанных не с гипергероизацией, а с той самой совсем так исключительно вовсе же невзрачно-мрачной серостью безликих будней.
А между тем всякое доподлинное мужество вовсе не заключено в бешеном и показном энтузиазме.
Оно крайне малоприметно, скромно и до чего только редко бывает более чем безупречно же вполне наглядно эффектным.
Но именно этого кое-кому уж точно и близко ведь явно совсем не хотелось, а именно хоть как-то освещать войну в свете ее вовсе так сурово неприглядной и по-настоящему правдивой действительности.
Нет, прежде уж всего явно требовалось всеми теми самыми светлыми красками разом еще засвидетельствовать исключительно так хлесткое и восторженное очарование совсем так навсегда ныне канувшей в лету эпохи.
И вот какие только удивительно точные слова говорит обо всем этом Лев Толстой в его романе Война и мир:
«В то время как Россия была до половины завоевана, и жители Москвы бежали в дальние губернии, и ополчение за ополчением поднималось на защиту отечества, невольно представляется нам, не жившим в то время, что все русские люди от мала до велика были заняты только тем, чтобы жертвовать собою, спасать отечество или плакать над его погибелью. Рассказы, описания того времени все без исключения говорят только о самопожертвовании, любви к отечеству, отчаяньи, горе и геройстве русских. В действительности же, это так не было. Нам кажется это так только потому, что мы видим из прошедшего один общий исторический интерес того времени и не видим всех тех личных, человеческих интересов, которые были у людей того времени. А между тем, в действительности, те личные интересы настоящего до такой степени значительнее общих интересов, что из-за них никогда не чувствуется (вовсе не заметен даже) интерес общий. Большая часть людей того времени не обращала никакого внимания на общий ход дел, а руководились только личными интересами настоящего.
И эти-то люди были самыми полезными деятелями того времени. Те же, которые пытались понять общий ход дел и с самопожертвованием и геройством хотели участвовать в нем, были самые бесполезные члены общества; они видели все навыворот, и все, что они делали для пользы, оказывалось бесполезным вздором, как полки Пьера, Мамонова, грабившие русские деревни, как корпия, щипанная барынями и никогда не доходившая до раненых, и т. п. Даже те, которые, любя поумничать и выразить свои чувства, толковали о настоящем положении России, невольно носили в речах своих отпечаток или притворства и лжи, или бесполезного осуждения и злобы на людей, обвиняемых за то, в чем никто не мог быть виноват».
56
Однако тех на редкость обезличенно и бестолково виноватых мы ведь безо всякого особого труда сколь еще разом вот на деле отыщем.
И прежде ведь всего такими — за все от начала и до конца виноватыми при этом окажутся именно простые солдаты, у которых явно зачастую вся сила великого духа и была наиболее главной оборонительной и наступательной мощью.
Причем сила эта нередко оказывалась куда поважнее всяческой военной амуниции.
И именно об этом граждане советские историки давно уже прожужжали нам все уши, без конца и на все лады вальяжно вещая одно и то же: армия-де у нас была слабая, плохо обученная, крайне недисциплинированная.
А между тем, чтобы до чего немедленно и решительно перейти в контратаку, действительно сколь еще явно необходимы как неумолимая воля командиров, так и железная дисциплина солдат.
Да только откуда же было взяться всему этому у армии, которую враг в единый миг уделал в хвост и в гриву?
57
А между тем той армии вполне еще следовало бы сразу ведь отойти назад, постепенно и без лишней горячки всячески перегруппироваться. Но нечто подобное оказалось бы совсем так вовсе никак не по-советски.
Ибо подобные вещи в те времена почти неизменно рассматривались совсем не иначе как до чего уж весьма сколь еще откровенное паникерство.
Причем ничто, как говорится, не ново под луной.
И вот как ярко живописует Лев Толстой в «Войне и мире» события, во многом весьма сходные по самому духу с тем, что затем не раз повторялось и в куда только более поздние времена:
«И об этом-то периоде кампании, когда войска без сапог и шуб, с неполным провиантом, без водки по месяцам ночуют в снегу и при пятнадцати градусах мороза; когда дня только семь и восемь часов, а остальное ночь, во время которой не может быть влияния дисциплины; когда, не так, как в сраженье, на несколько часов только люди вводятся в область смерти, где уже нет дисциплины, а когда люди по месяцам живут, всякую минуту борясь с смертью от голода и холода; когда в месяц погибает половина армии – об этом-то периоде кампании нам рассказывают историки, как Милорадович должен был сделать фланговый марш туда-то, а Тормасов – туда-то, и как Чичагов должен был передвинуться туда-то (передвинуться выше колена в снегу), и как тот опрокинул и отрезал, и т. д., и т. д. Русские, умиравшие наполовину, сделали все, что можно сделать и должно было сделать для достижения достойной народа цели, и не виноваты в том, что другие русские люди, сидевшие в теплых комнатах, предполагали сделать то, что было невозможно».
58
Да, уж в те самые несусветно проклятые царские времена за то, что кто-нибудь явно ведь осмелился до чего громко вслух высказать вполне недвусмысленные сомнения относительно той исключительно вот принципиальной невозможности самого безответственного совершения тех еще слишком поспешных действий, его чаще всего ожидал разве что резкий окрик, а никак не пуля.
Но то были вовсе ведь совсем другие «жестокосердные сатрапы»: они порою с народом слишком уж даже сколь еще так весьма простодушно цацкались.
59
Однако та сколь еще вычурно лживая красная пропаганда до чего неустанно разукрашивает действительность в розовые, почти парадные тона, выдавая свои чудовищно рукотворные постулаты за нечто величественное и безупречно же монументальное.
Ибо всякая иная картина для нее попросту недопустима — как слишком наглядное свидетельство отсутствия той самой безмятежной, единой и горделиво самодовольной сопричастности к «великому делу» освобождения некогда полностью так некогда единой нашей социалистической родины.
Попросту говоря, эта крайне незамысловатая, но жесткая «окопная правда» неизбежно же вступает в прямое и грубое противоречие с тем еще помпезно официозным взглядом на войну.
А между тем нам долгими годами твердили о самой исключительной так сплоченности масс перед коварным врагом, до чего сходу дерзнувшим вторгнуться в самые бескрайние пределы нашего славного отечества.
60
Именно так, безо всяких особых изысков, и было вот принято в ныне покойном СССР: вместо достоверной реальности народу преподносили идеологически процеженное, героизированное краснобайство.
И, разумеется, все те события Великой Отечественной войны, обильно омытые человеческой кровью, доходили до нас лишь в виде единственно «верной» помпезно-официальной версии.
А между тем буквально всякое ее отношение к подлинным историческим реалиям было в точности примерно таким же, как у клинического идиотизма — к здравому рассудку.
Из года в год муссировалась одна и та же сладкоречивая ложь, вновь и вновь воспроизводимая в тех до чего бесчисленных, щедро иллюстрированных изданиях.
И была она предельно во всем проста — как и всякая наглая кривда: цельная, самоуверенная и потому почти неуязвимая в своей явной крайне же отвратительной безнаказанности.
61
Повторим еще раз — для самой полной ясности: подобные рассуждения вовсе не являются ни «русофобским бредом», ни попыткой огульно очернить СССР и все его многонациональное население.
Слишком часто предполагается, будто СССР и впрямь представлял собой некий единый монолит, а потому всякая критика его военного или тем более политического руководства неизбежно сводится к грубому и наскоро состряпанному шельмованию всего того крайне пресловутого народа.
А между тем именно подобным подменам и потворствовали многие «исторические мужи», старательно поддакивая политически выверенному, но по сути крайне тщеславному и лживому тону самого «верного» освещения недавних глав нашей общей истории.
Однако стоит отринуть эти столь усердно навязанные интерпретации — и возникает простой, но крайне неудобный вопрос: кто это и впрямь на самом деле явно оказался никак не готов к той войне?
И ответ на него, вопреки всей той чисто прежней напускной сложности, оказывается предельно вот прост и логически ясен.
62
План Барбаросса во всех своих тактических подробностях еще уж изначально был направлен не только против СССР — той до чего огромной державы, каковой он и впрямь тогда ведь являлся.
Нет, прежде всего он был обращен против сталинского режима — жесткой и бесчеловечной системы, чья внутренняя несостоятельность вскоре и проявилась во всей свой широчайшей полноте.
Именно данный крайне же самоуверенный конгломерат сущей бездеятельности, лжи и управленческой тупости оказался вовсе никак не готов к трагическим обстоятельствам 1941 года.
Однако официальная версия, как и прежде, беззастенчиво перекладывала всю эту вполне очевидную неподготовленность на плечи простого народа.
Причем именно подобное перекладывание вины — с больной головы на здоровую — было самым привычным же приемом всей той советской идеологической машины.
И именно потому сколь так совсем оно неудивительно, что весьма многочисленные, тщательно иллюстрированные труды о тех событиях оказывались попросту вот пронизаны показной, почти стерильной «праведностью» — идеологически выверенной и потому столь глубоко недостоверной.
63
Да и сами те его до чего только воинственные деятели, считай еще вчерашние «красные», сегодня без труда перекрасились в «желтых» капиталистов, не изменив, впрочем, ни старых до
