человек пришёл. Татарка Соня. Бывшая дворничиха-подметальщица. Это была редкой некрасоты женщина. С кривыми пухлыми, как из ваты, ногами. С вечно недовольным выражением лица. Эта маленькая тупенькая женщина втянет меня в конфликт. А вернее я позволю себя втянуть. Сначала с мастером. Потом с начальником цеха. До сих пор очень ругаю себя за это. Я уйду. А татарка останется.
На заводе было так. Разряды разрядами. Но когда приходит новый человек. Его как бы "оценивают". Чего он стоит. Меня оценили на 217 рублей в месяц. А Соню в 165 рублей. Она узнала сколько я получаю. Ведь расчётные листочки нам оставляли прямо на участке на столе. И всё началось. Каждый день приходила ко мне со слезами. Как это не справедливо. Дело в том что я могла работать на трёх разных станках. На кузнечном прессе. А при необходимости на токарном и фрезерном. Соня стояла только на штамповке. Станки ей не доверяли.
И я вступилась за Соню. Забыла про свою статью в трудовой книжке. Я к тому времени уже написала жалобу в Москву на Новосёлову. В общем включилась в борьбу за справедливость. Меня конечно подхлестнули агитационные плакаты. О высоком звании Человека труда. О честности и справедливости. Дело в том что Соня делала такую же норму как и я. Эта татарка просто считала мои детали. Но Соне так и не платили больше. Её фамилию не ставили в молнии на нашей доске почёта. Мастера она называла Крокодил Гена.
Бывшая подметальщица не только не замолчала. Соня продолжала планомерно разогревать ситуацию. Своим татарским чутьём она просто вычислила меня. Татарка не пошла одна к начальнику цеха. А попросила меня идти с ней.
До этого я даже не знала где находится кабинет начальника цеха. Наш поход не увенчался успехом. Начальник цеха очень недовольно посмотрел на меня. Зачем я пришла. Ведь у меня хорошая зарплата. И шестерёнки конфликта закрутились. Я "добилась" своего что называется.
Результаты моей работы перестанут писать в молнии. А мне нравилось читать на доске свою фамилию. Молния вывешивалась в проходе между цехами. Это было советское время. Люди всегда подходили и читали фамилии передовиков. Я гордилась этим. Когда мою фамилию перестали вывешивать. Я сначала не поняла. Стала делать деталей больше.
И у нас с мастером совершенно испортились отношения. Он стал травить меня понемногу. Смотрел на меня презрительным взглядом. Не скрывал что не переносит меня. На моём производственном задании писал ручкой. "Больше нормы не делать". И расписывался. А плакаты повсюду как раз призывали делать больше нормы. Я тогда ещё не догадывалась что "герои" труда назначаются. Далеко не всем разрешено становиться передовиками. Против начальства идти никогда нельзя.
А я пошла. Я записалась на приём к директору завода. Наш кузнечный цех был расположен недалеко от проходной. С левой стороны от входа. С правой находились корпуса бухгалтерии, отдела кадров, заводского медпункта. Дирекция завода была прямо рядом с нашим цехом. Тоже с левой стороны. Помню секретарша не понимающе посмотрела на меня. Сам директор мне тоже не обрадовался. Но выслушал. Главное я сунула ему под нос формуляр с производственным заданием. Где было завизированно: "Больше нормы не делать". Я знала что поход к директору мне лично особо не поможет. Я пошла специально. Что бы директор завода увидел, какой тупой мастер работает в нашем цеху. Я запомнила как директор посмотрел на меня. Как на помеху. Видно что привык к рабскому повиновению. В огромном, с тяжёлыми шторами, кабинете почти не было света. Потому лицо директора казалось зеленовато-землистым.
Этим всё не кончилось. Вместо Сони стали прижимать меня. Я опять пошла к начальнику цеха. Не собиралась сдаваться. Сказала ему, что у него в цеху нет рабочей дисциплины. Что его рабочие изготовляют и торгуют самодельными изделиями. Он смотрел на меня почти с ненавистью. Мне это не понравилось. Сказала этому толстожопому чувашу. "Я объвляю Вам войну"... Сказала в общем то шутя. Словами из сцен наших клубных спектаклей. Просто, что бы он не думал, что я перестану бороться за справедливость. А этот чуваш понял мои слова буквально. Вернее уцепился за них. Но меня тоже конечно "занесло". Я ведь работала в закрытой зоне оборонных заводов. Конечно заканчивался 1984 год. Но и в те годы на советских оборонных заводах присутствовали службы КГБ. Туда меня и вызвали.
Меня вызвали во время дневной смены. Помню мастер посмотрел на меня со злорадством. А я не подозревала куда иду. Но поняла, что не в отдел кадров. Он находился напротив нашего цеха. А меня вызвали в корпус непосредственно промыкающий к проходной завода.
В небольшом скромном кабинете я увидела человека совсем не похожего на КГБэшника. На вид ему было лет 45-50. Когда он представился мне. Я заплакала. Этим обезоружила его. Он посмотрел на мои чёрные от графита руки. Видимо ему описали меня как вредителя. Этот человек просто удивился. Конечно определил, что перед ним не враг завода. Он вообще не ругал, не пугал меня. Ничем не грозил. Усадил. Успокоил. Почти сразу отпустил назад в цех.
Сотрудник по безопасности ничего не сделал мне. Меня чуть не покалечили люди Tруда. Русские люди. Ведь я не ушла с завода. Так же продолжала хорошо работать. Зарплату мне тоже не понизили. Но я чувствовала что вокруг меня начинается шипение. Замолчали Валя и Галя. Даже малярша Лида и то перестала разговаривать со мной. Но главное на меня шипели жёны наших наладчиков. Тех кто делал и продавал ножи с кружками. Самодельные ножи с участка исчезли точно. Одновременно мне начали угрожать.
Чуваши, родственники начальника цеха, не трогали меня. Но про них шестёркой работал один неприятный русский парень. Белобрысый, с усиками. Его жена тоже работала в нашем цеху. Главное эта пара жила в нашем микрорайоне. Мы вместе ездили на работу и с работы. Вообщем как бы то ни было. Во вторую смену я побаивалась одна выходить с завода. И Федя с Юрой встречали меня у проходной. Помогло. Больше угроз я от этой белобрысой шестёрки не получала. Никаких разборок не было. Просто человек понял что с ним есть кому разобраться.
В цеху поняли что испугать меня бесполезно. И меня решили покалечить. Кузнечным прессом. Это сделал наш наладчик. Упитанный мужик под два метра ростом. Круглая матрица кузнечного пресса по углам рабочего стола закрепляется огромными болтами. Ведь сила удара пресса составляет 250 тонн. В тот вечер мне эти болты не закрепили. Чтобы в меня полетели брызги раскалённого металла. Ведь лицо кузнеца-штамповщика находится от матрицы на расстоянии всего 30 сантиметров.
Кузнец-штамповщик перед началом работы в первую очередь проверяет пресс. Вхолостую. Но со временем настолько привыкаешь. Pаботаешь автоматом. Просто забываешь о мерах предосторожности. Подходишь и начинаешь штамповать. Знаешь что пресс уже настроен. В ту смену из наших четырёх прессов, работал только мой. Наверное не нужно было много деталей. В помещении я работала одна. Так бывало и раньше. Во вторую смену норма всегда поменьше. Штамповать мне оставалось совсем немного. А до концы смены ещё было время. Я выключила всё. Пошла пить чай.
Вернулась. Конечно не стала проверять пресс вхолостую. Ведь я только что на нём работала. Всё было в порядке. Видимо на это и рассчитывали. Сейчас пишу. Самой страшно. Матрица для штамповки стояла на своём месте. Я ничего не заметила. Включила электронагрев. Прошло 10 секунд. Железная заготовка нагрелась до нужной температуры. И вдруг я увидела, что у меня в матрице нет графитной шайбы. Это спасло меня... Что я начала не с того. Что не положила в матрицу графитную шайбу aвтоматически. Kак обычно. А сначала нагрела заготовку.
У меня как бы произошла не придвиденная остановка. Может я уже устала. Время то позднее. Вторая смена заканчивается в 12 часов ночи. И вот тогда, что то заставило меня опустить пресс вхолстую. За какие то доли секунды я приняла это решение. Не знаю почему. Никакой тревоги у меня не было. Я работала одна. Совершенно спокойно. Никто не мешал мне.
Гидравлика пресса опустила 250 тонн. Я услышала непонятный грохот. Которого быть не должно. И только потом увидела что матрица смещена со своего места. Сначала я ничего не поняла. А потом очень сильно испугалась. Лихорадочно стала ощупывать смещённую форму руками. Чего категорически делать нельзя. Ведь в стрессе и панике, я могла по ошибке нажать кнопки пресса. И 250 тонн мгновенно опустились бы на мои руки. Кто-то раскрутил огромные болты по углам рабочего стола. Из-за незакреплённой матрицы, раскалённая железная заготовка не пролетела бы в поддон. Pазлетелась в разные стороны. И металл обжёг бы мне лицо. Ведь я маленького роста.
Но судьба уберегла меня. Мне конечно стало плохо. Я даже не стала звать наладчикa. Ушла в раздевалку. И сидела там до конца смены, приходя в себя. Эти болты закрепляются намертво. Специальным большим гаечным ключом. За такое короткое время ослабить их мог только наладчик. Я даже не сомневалась в этом. Конечно специально. Посторонних людей на нашем участке никогда не бывает. А во вторую смену вообще работают единицы. Главное ничего не докажешь. Особенно с учётом сложившейся вокруг обстановки. Меня бы ещё и обвинили.
Я всё поняла. На следующий день подала заявление на увольнение. Отказалась выходить на работу во вторую смену. Положенный месяц отрабатывала только в первую. Вот такие приёмы использовались на советских заводах. Не угоден стал чeловек. Не уходит сам. Поможем уйти. Вот так закончилась моя эпопея Человека труда. Этa подметальщица улиц татарка Соня на моей жизненной дороге появилась не зря. Она будто метлой вымела меня из цеха. Что бы я не оставалась на заводе. Что бы ушла. И я ушла. В январе 1985 года.
А первый год на заводе у меня всё было прекрасно. Я не только хорошо зарабатывала в кузнечном цеху. Не только постоянно висела в молниях в списке передовиков. Весной 1984 года, проработав всего восемь месяцев, от профкома завода я получила бесплатную курортную путёвку. На прекрасный советский азербайджанский курорт Нафталан.
У меня получилось так. Что самолётом я долетела лишь до Баку. Чем запомнился мне советский Баку. Бескультурием и хищными взглядами мужчин на автовокзале. Где я ждала автобуса. До Нафталана я ехала через весь
