Мы направились к монастырю, приблизившись обнаружили, что врата его настежь открыты, а по двору бегают взволнованные монахи, на ходу закрепляя свои доспехи, облачая головы в шлемы. Только отец-игумен был спокоен: он стоял посреди монастыря в полном рыцарском облачении. В рогатом шлеме с опущенным забралом в форме оскала шакала. В руке он держал двойную секиру, которую игумен угрожающе поднял к небу по направлению к алеющему разрезу.
Увидев нас, игумен радостно осклабился. Похлопал меня по плечу, что-то невразумительной заурчал, но главное мы поняли – надо нам идти в ризницу, вооружаться, в сумерках начнется прорыв через Проход. По дороге к ризнице встретили казначея, он был более словоохотлив и объяснил, что позавчера после службы, когда они уже потрапезовали и все вышли, чтобы разойтись по своим келиям продолжить молитву келейно, грянул гром и в небе образовался вот этот самый разрыв. Из него при наступлении сумерек так и посыпалась армия упырей против которой монахи бились всю ночь и ожидают в эту ночь еще большего натиска. Что-то надо было придумать.
Может, какие идеи придут в процессе. Снова в ризнице мы с монахами подобрали себе кольчужки, оружие. Я, на этот раз, взял булаву. Отец Климент сохраняя суровое выражение лица никак не мог подобрать себе нужного оружия: от брал в руки тяжелую секиру, финку, акинак, дубину, наконец, остановился на двуручном мече и осмотрев его, обращаясь ко мне предупредил:
- Не вздумай еще кого-нибудь выпустить.
Мне вдруг пришла в голову странная мысль, после слов отца. Но делиться я с ним не стал, нужно было проверить на практике. После подбора оружия, кольчуг мы отправились в трапезную подкрепиться перед битвой. Вся братия собралась здесь за длинным столом, ждали игумена. Он явился почти следом за нами, все стали, пропели молитву, отец-игумен благословил трапезу, и монахи стали молча есть, а за аналоем молодой послушник монотонно, но четко и ясно читал житие св. Пафнутия. Я ел постный, гороховый суп, невольно вслушивался в то, что читал послушник:
«В царствование благочестивого императора Александра Освободителя подвизался в Сергиевой пустыни близ Санкт-Петербурга молодой монах Пафнутий. Он прославился как постник, вкушая по единой просфоре в день, а Великим постом по две просфоры в неделю, а также как молитвенник – Иисусова молитва не сходила с его уст ни днем ни ночью. Слава о его подвигах достигла Императора, и он распорядился, чтобы отец Пафнутий участвовал в службах литургии в придворной церкви. Как не тягостно было для отца Пафнутия оказаться перед лицом светского общества, которое неизменно присутствовало в Придворной церкви, нарушая тем самым свое внешнее уединение, но он из послушания беспрекословно выполнял волю императора и настоятеля пустыни, каждый воскресный и праздничный день неизменно сослужил причту Придворного храма.
Однажды Император пожелал побеседовать с отцом Пафнутием, ему была назначена аудиенция в кабинете Государя в Зимнем дворце. В назначенный час отец Пафнутий прибыл в столицу и явился в указанное место. О нем доложили, Император тотчас принял его. В кабинете Императора над столом его висел большой портрет Государя в полный рост. Как только отец Пафнутий вошел в кабинет и взгляну на этот портрет, его как молния поразила. Он стоял некоторое время не в силах произнести ни слова, а потом из его уст вырвался душераздирающий, страшный крик и бес поверг его на пол в беспамятстве. Вызвали докторов, привели монаха в чувство. Когда он очнулся, то не мог говорить и только беспомощно, как рыба, открывал рот и в ужасе указывал на изображение Императора. Увидев саблю у офицера, который стоял рядом с ним, святой выхватил ее, бросился к картине и перерезал саблей на ней ноги императора выше колен.
После этого монах Пафнутий не смог жить в монастыре: как увидит монастырские стены, мечется, стонет, зубами себя рвет. Поместили его в больницу для умалишенных. Пробыл отец Пафнутий там год, в совершенном безмолвии. Спустя год, он призвал настоятеля своего, уединился с ним в отдельной кабинетм, после чего снова был водворен в Сергиеву пустынь. В отце Пафнутии открылся дар духовного разумения, к нему на беседу стали приходить не только монахи пустыни, но и миряне с окрестных селений. Слава его росла, что тяготило святого, желавшего совершать свой подвиг тайно. Однажды ночью, когда блаженный молился коленопреклоненно в своей келии, явился ему ангел смуглый и указывая на восток сказал: «Иди в Мефодиев». Испросив благословение у настоятеля, отец Пафнутия удалился в град Мефодиев, а вскоре покинул его и углубился в ближайшие дремучие леса, расположенные вокруг Могилы отверженных. Долго ли коротко ли он шел через лес, но наконец, достиг берега речки Коровяк, где и нашел уединенную поляну, на которой располагался древний заброшенный монастырь св. Пафнутия. Здесь стал подвизаться отец Пафнутий под защитой своего небесного покровителя. А вскоре, по ночам, при полной луне, жители ближайшей к пуще деревни Осиповичи стали слышать ужасный, душераздирающий вопль».
Трапеза закончилась, монахи со стуком положили ложки в миски, встали, помолились и вышли. Послушник переложил книгу закладкой и закрыл ее. Я вышел со всеми на двор под лучи заходящего солнца. Странное впечатление на этот раз произвела на меня история Пафнутия Младшего, оборванная послушником почти на половине. Да ведь святой был бесноватый! Осенило меня, и я вспомнил, как он вопил к небу, на луну, раздирая длинными ногтями себе грудь до крови, а потом пал на мать сыру землю, обхватил ее руками, бес и ушел. Приняла его земля, и с тех пор Свято-Пафнутьевский монастырь стал препятствием на Проходе. И вот тут мне пришла мысль, как закрыть эту трещину в небе.
Наступали сумерки. Тени верхушек сосен со всех сторон уже достигали зубцов крепостной стены, создавая ощущение, будто лес в сговоре с упырями и потихоньку окружает монастырь. Мы заняли свои места на галереях стен, наблюдая за алеющим разрезом на небе. У меня все не шла из головы история св. Пафнутия Младшего. В том месте, где он рубанул саблей на портрете Государя его ноги, ему спустя десяток лет их и оторвало, когда в карету бросил бомбу народоволец Рысаков. Об этой истории вспомнили царские слуги спустя некоторое время после погребения императора, и она стала достоянием жития святого.
Все эти сведения жития святых, последние события смешались у меня в голове, и я решил: будь что будет! А в этот момент от щели в небе начало исходить яркое свечение, оттуда посыпались крупные вороны, мне показалось, что они громко каркают, но чем ближе они приближались, тем становилось яснее – они поют, я даже стал различать слова, вот они:
Блаженны нищие духом, ибо у них ничего нет, и ничего не будет
Блаженны плачущие, ибо их никто никогда не утешит
Блаженны кроткие, ибо они ничего не наследуют и удел их забвение
Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они не насытятся никогда
Блаженны милостивые, ибо смерть их страшна
Блаженны чистые сердцем, ибо они никого не увидят Бога
Блаженны миротворцы, ибо они нарекутся сынами погибели
Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть глубины ада
Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Пустоту. Радуйтесь и веселитесь, ибо велико ваше наказание в преисподней, удел ваш тлен и вечные мучения.
Вороны все приближались, а в нескольких сотнях метров превратились в крылатых демонов. Пение их переросло в сплошной вой, и они обрушились на стену. Закипела битва. На орду градом обрушились стрелы, дротики, камни из пращей, воздух наполнился свистом, шумом от всего этого летящего смертоносного метательного оружия. Все это по преимуществу попадало в цель, когда достигало ее, упыри рассыпались в пыль, но на их место прилетали другие, вскоре эта лавина тварей достигла монастырских стен, проникла на галереи и завязалась жестокая сеча. На меня просто наседали со всех сторон, острыми когтями впивались в незащищенные участки тела, пытались почему-то прикоснуться к моему лицу. Это нападение очень сильно по своей ярости и напору отличалось от всего, что было прежде. Монахи не могли оказать мне помощи, они все дальше уходили по галереи к башне в другую от меня сторону. У меня мелькнула мысль, что твари специально меня оттеснили, уж больно много их на меня накинулось. И тогда, как-то все в голове у меня сложилось, все события, слова, в одну спасительную мысль, и я крикнул:
- Синтагма, явись!
При произнесении ее имени, все твари нечистые засуетились, заметались и все устремились назад к трещине, которая начала стремительно закрываться. Наконец, захлопнулась, скрыв за собой всех, кто еще совсем недавно бесчинствовал на стенах монастыря. Братия вздохнула с облегчением, но, скорее всего, никто не слышал моего вопля, и были уверены, что это их заслуга в победе над тварями из Перехода. Уже было темно, как в преисподней, на стенах зажгли факелы, монахи спускались с галереи, вполголоса переговаривались. В воздухе витала какая-то нервозность. Я спустился последним, когда уже все разошлись только игумен посреди монастырской площади, при свете луны вертел меч разминая руки. Я хотел пройти мимо, не решаясь отвлекать для благословения отца-игумена, но тот вдруг прекратил свое упражнение и строго посмотрел на меня, я остановился. Он не стал, даже издалека благословлять меня.
- Это ты вызвал синтагму? Я слышал, как ты кого-то звал. Ты снова кого-то освободил?
Это сочетание двойного «кого-то», напомнило мне почемуто, мне вспомнилось его отчаянное лицо, торчащее из биомассы. В этом был некий знак. Вот целый монастырь стоит на пути заблудших душ, стремящихся обрести плоть, соединившись с землей через синтагму. Она тот мост, через, который можно перескочить в реальность.
- Я просто звал синтагму, отец-игумен. И вот, смотрите, все зарубцевалось.
[justify]Настоятель печально кивнул головой, было непонятно, одобряет он мои
