- Ты что-то увидела про меня? – Прямо спросил я.
- Будущее не имеет одного измерения, поэтому сложность в том, чтобы понять какое именно будет развиваться, а это зависит от тебя.
- Это как. – Не понял я.
Она оставила в покое чашку с чаем, которую просто держала в руке и поглаживала пальцем ее край. Сибила встала и достала из шифоньерки еще баночку мёда.
- Вот смотри: у тебя три варианта развития событий: ты отвечаешь на чувства, испытываемые к тебе синтагмой, второй вариант ты не отвечаешь на чувства синтагмы.
Она умолкла, я остался в полном нетерпении, ожидая, что Сибила объявит и третий вариант. Но она молчала, вопросительно глядя на меня. Мне надо было подумать, так сразу ответить было сложно. Я никогда так вопрос не ставил перед собой. В это время загромыхал ключ во входной двери. Пришел Позвизд. Он поздоровался, был какой-то хмурый, но все же старался это не показать. Поцеловал жену в щечку, она спросила его:
- Обедать будешь?
Позвизд махнул рукой: «Я только чайку попью». Налил себе чаю и сел рядом со мной, сердито откусывая от ванильного сухаря кусок.
- Ты чего такой злой? – Спросил я.
Позвизд ответил не сразу, разжевывал сухарь, был несколько меланхоличен.
- Похоже пленение типулы нам не помогло.
- Почему ты так решил?
- Не знаю, предчувствие у меня нехорошее.
Позвизд неопределенно махнул рукой. Сибила усмехнулась и погладила мужа по голове.
- Вот и я об этом: третий вариант – синтагму надо отвлечь чем-то сильным.
- Это как? – Не понял я.
- Понимаешь, Буривой, ты извлек страдающую душу из Прохода и она теперь полностью зациклена на тебе, как на своем освободителе. У нее же никогда не было своего парня, а девушка как раз находилась в таком возрасте, когда хочется любить и быть любимой. Вот ее и надо как-то на другого человека настроить.
- Это ты видела? – Поинтересовался Позвизд.
- Да видела, но смутно. – Несколько смутившись, ответила она.
Конечно, я призадумался и, поглядывая на Покатовых, которые теперь стояли около комода и вопросительно смотрели на меня. Но что тут скажешь: синтагма обладала даром оживлять материю, но не одухотворять ее. Она та искра, которая дает жизнь, но не дает надежды. Все что она оживляет существует только с ней, и с ней же страдает. Мне, вдруг, пришла в голову странная мысль и я постарался сразу ее донести до супругов, но Сибила меня опередила.
- Я знаю, о чем ты хочешь спросить, Буривой, она должна чем-то питаться, без этого невозможен контроль такой огромной биомассой, как наш целый район.
- Но, подожди, я так понимаю, еду ей поставляла типула, а мы ее обезвредили. – Заметил Позвизд.
- Это хорошо. Но типула скорее всего успела заготовить ей недостаточное количество питания. Ей не хватит, ей нужен ты.
- Как пища? – Усмехнулся я.
Посмотрел на часы, которые висели над комодом – ровно 13.00. Мне надо было идти в семинарию на занятия, я там на третьем и четвертом курсе вел миссиологию. Одна лекция раз в неделю. Попрощавшись с Покатовыми я побежал в семинарию. Еще издалека во дворе семинарии я заметил проректора отца Азарию, он стоял раком над капотом своего синего «фольксвагена», его лысина блестела на солнце, и он не сразу заметил, как я подкрался сзади, а когда заметил, вздрогнул от неожиданности. Вытирая тряпкой масляные руки, он недовольно пробурчал:
- Любите, вы Буривой, подкрадываться.
- Боевая привычка, отец Азария.
Ответил я, благословляясь. Проректор с чувством собственного достоинства осенил меня крестным знамением. Мы медленно направились к семинарии, отец Азария вообще все любил делать не торопясь.
- Не появлялись больше демоногиды? – Спросил я.
- Вашими молитвами, Буривой, все спокойно. У вас сейчас какой курс?
- Четвертый.
- Да, там благочестивые ребята.
Я усмехнулся, вспомнив хитрые морды семинаристов. И чего отец Азария постоянно делает вид, что ничего особенного не происходит, демоногид просто так, от благочестия не заводится. Мы зашли в семинарию, я пошел к лифту, чтобы подняться на второй этаж, а отец Азария все также с достоинством отправился к себе в кабинет.
Миссиология как предмет преподавания всегда вызывал у меня какое-то странное чувство. Зачем говорить о том, что надо делать. При этом мне приходилось пересказывать какие-то прописные истины. Когда я шел по коридору уже прозвенел звонок. В аудитории на стульях лениво развалились семинаристы, когда я вошел они встали, мы помолились перед началом занятий. Начал я что-то рассказывать, краем глаза наблюдая за ребятами. Пирожков на первой парте как всегда спал, положив голову на руки, Семенов за второй партой, закрывшись монитором ноутбука, рубился в какую-то игру. Остальные были заняты каждый своим делом, хотя в целом вели себя тихо. У меня иногда складывалось такое впечатление, что лекцию я читаю сам себе. Конечно, я бы мог навести порядок, поставить всех на место, замучить зачетами и тестами, но мне останавливало вот что: они поступили сюда по убеждению, искренне желая овладеть специфическими знаниями, так почему я должен заставлять их учиться? Вообщем я перестал рассказывать, нашел ролик про миссию Русской Церкви на Филиппинах и включил для прсмотра. До конца занятия оставалось минут двадцать, я решил сходить в туалет. Навстречу мне по коридору шел заспанный семинарист Мацнев, а ведь он должен был быть у меня на занятиях, поди спал. Он поздоровался, я машинально ответил, но невольно обратил внимание на одну деталь в облике семинариста: у него была обвязана шея бинтом. Даже если он порезался, чего обмотался, можно пластырь было наложить. После туалета, я еще постоял в коридоре у окна, посмотрел во двор на голубые ели, на голубое небо и вернулся в класс. Фильм закончился, семинаристы занимались, кто чем мог - изнывали от лени. Прозвенел звонок, мы помолились и разошлись. Теперь можно было идти домой, но только я вышел в коридор, как столкнулся с Ольгой Валерьевной. Она деланно-натяжно заулыбалась мне, будто действительно рада меня видеть. Пригласила к себе, переговорить насчет моего доклада для «Богословского сборника». Я не особо любил общаться с Вареньевной (так звали ее за глаза семинаристы), но зашел.
Ее кабинет, с большим окном, был заставлен горшочками с разными комнатными цветами, на стенах висели детские рисунки, вставленные в рамки. Посреди кабинета буквой Т стояло два стола, на них аккуратно стопочками лежали книги, тетрадки и стояли разные безделушки. И посреди всего этого восседала Вареньевна, как прекрасный цветок. Я присел напротив нее, ожидая, что она скажет. Она достала из папки верстку сборника и сказала:
- Буривой Романович, я не могу допустить вашу статью к печати.
Я стал припоминать, о чем она говорит, какая статья? И невольно обратил внимание на то, что с правой стороны шеи у Вареньевны приклеен большой пластырь, а проректор все продолжала говорить о моей статье, тут я спросил ее:
- Елена Валерьевна, а чего это у вас на шее пластырь?
Она явно смутилась и невольно дотронулась до места, прикрытого пластырем.
- А, кошка поцарапала. Так что вы скажете насчет статьи?
Я наконец вспомнил, что действительно давал какие-то заметки о истории Свято-Пафнутьева монастыря. Вареньевна опять мне стала объяснять, что статья неправильно оформлена, не так написана, да и вообще ненаучная.
- Ну, хорошо, - остановил я ее словесный поток – Не помещайте, я не в претензии.
- Да, но за последние два года вы не дали не одной статьи, а это непорядок, все преподаватели должны участвовать. У вас и рейтинга никакого нет и индекса цитирования.
- Я же не ученый. – Возразил я, продолжая рассматривать ее пластырь. – Я епархиальный миссионер.
Вареньевна смутилась от моего пристального взгляда, даже зарделась.
- Что вы на меня так смотрите, Буревой Романович? – Защищаясь спросила она.
- Ой, простите, Ольга Вареньевна что смутил вас, пойду я.
И вышел. «Странно все это» - подумалось мне. Коридор был пуст, хотя вроде как перемена, возможно, семинаристы ушли на обед. Я начал спускаться на нулевой этаж, чтобы также пообедать и столкнулся прямо на лестничном пролете с незнакомым мне юношей. Он толкнул меня в плечо, извинился, я толком его не разглядел, только ощутил от прикосновения его руки к моему плечу какой-то странный холод. В семинарии я его прежде не видел.
Вообще не в моих правилах было столоваться в семинарии, но на этот раз я изменил своему правилу взял тарелку супа и стакан компота. Ел мой любимый гороховый суп, осторожно осматривал студентов. Они беспечно разговаривали, кто-то пил чай, кто-то также как я ел суп. У некоторых из них я увидел такие же пластыри на шее, как и у Вареньевны. Подозрительно это было все.
[justify]Немного перекусив, вышел из семинарии. День в самом разгаре, солнце печет немилосердно. Решил с территории семинарии выйти через колокольню, когда уже уходил повернулся, чтобы перекреститься и вот вижу такую картину: по стене семинарии к окну кабинета проректора отца Азарии как паук лезет тот самый парень,
