матери Ветринки. За то и поколачивал немилую жену по малейшей провинности или просто под дурное настроение. Одна отрада в неудачном браке родителей – старший сын Гридя. И красив, и силен и на ум скор. Внуков бы от него нянчить, а сноха пустая все ходит. Ветринка, понимая всю бесполезность перебранки, наскоро накинула на плечи шубку, прыгнула босыми ногами в валенки, схватила ведра на коромысле и бойко выскочила за дверь. За прошедшее с утра время, весь двор сровняло снегом, расчищенную прежде тропинку не видать. А как ко ключу в овраг спускаться? Сугробы по пояс. Оглянулась молодая на теплую избу, смахнула горькую слезу, и пошла напролом плотный снежный покров уминать, вздрагивая от холода набивающегося под подол снега.
В логу ветер не задувал с такой силой как на горе, и Ветринка быстро выбралась на вчерашнюю тропу, по которой спускалась за водой. Ближе ко ключу, множество следов, оставленных другими ногами с обеих сторон, пересекались и дорожка становилось вполне проходимой.
Только подобравшись к мосткам, молодая рассмотрела одинокую фигуру, полоскавшей в ручье белье. То была мать Лады и Зарянки. Ключ возле Дубровы совсем под снег ушел. Набрать воду еще можно, а полоскать – мучение одно. Видно к Орешнику все будут до оттепели ходить. Испытывающая чувство вины Ветринка старалась обходить эту женщину стороной с тех самых пор как к ней Гридя посватался. Но не возвращаться же в гору по сугробам с пустыми ведрами? А подойти боязно.
Пока горемычная переминалась с ноги на ногу в нерешительности, полоскавшая выпрямилась, расправляя затекшую спину, и случайно обернулась в сторону деревни.
– Ветринка, никак ты за водой? Проходи, набирай, я малость передохну пока, – приветливо обратилась мать бывшей подруги.
– Благодарствую. Да я и обождать могу. Вон у вас как руки окоченели. Простудитесь.
– Иди, не робей. Ничего со мной не станется. Я каждый день за мамонькой стираю, как слегла она от старческой немощи.
– От дочерей вестей так и нет? – поинтересовалась молодая, да спохватилась. Не желала она боль чужую бередить.
– Ни одной. Сердцем чую – живы они. А в каких краях пребывают, о том не ведаю.
– Может помощь какая вам нужна?
– Справляемся. Но вот если поговорить захочешь – заходи. Знаю я про выпавшую тебе долю в супружестве. Не пойму одно, радоваться или горевать, что не Ладе она досталась. Зла не держу, ты не думай. Каждому – свое. А поговорить найдем о чем: и детство ваше радостное повспоминаем, и долюшку женскую обтолкуем. Бабка Просинья все еще в здравом уме, хоть и лежмя лежит. Она, верно, будет рада гостье.
Ветринка к тому времени уже ведра набрала.
– Не ведаете, какая тяжесть у меня с сердца спала. За добрые речи вам, – и поклонилась она славной женщине до самой земли. – Забегу обязательно при первой возможность.
– Будем ждать.
Вверх бежалось неожиданно легко, словно ноги сами несли вперед, а полные ведра на коромысле совсем ничего не весили.
В доме уже поджидало долгожданное известие от Гриди. Из городища к свекру прибыли сани за мёдом, и возничий уже семейству поведал о том, что рать благополучно добралась до остальных войск и готовится к сражению. В тех краях нет холода и снега, тяжелые зимние одежды оказались дружине без надобности. С обутками проблема случилась – жарко ногам. Гридя, немного уразумел в сапожном мастерстве и наскоро мастерит хоробрам поршни из того, что удалось раздобыть в краях чудных. Семье послал гостинцы – фрукты невиданные, подсушенные на веревке, а жене любимой – браслетик тоненький из маленьких стеклянных бусинок. На словах велел передать, что скучает очень и чтобы ожидали его в полном здравии.
За добрый вести свекр, возвратившийся домой раньше обычного, приказал гостя дорогого потчевать всем, что в кладовых припрятано и самолично пошел мыльню топить. Бабы могут все испортить, не так камни прокалить, как следует и парная не задастся.
Ветринка в уголок присела и браслетиком любуется, дивиться: как такую малость сделать можно и из чего? Бисер на ладони в свете лучины искорками поигрывает, переливается, а душа молодой теплом наполняется. Зря, выходит, сестрица мужнина наговаривает: не привезет жену новую Гридя, Ветринку свою помнит в дальних краях, тоскует.
Вскоре в избу соседи набежали. Все хотят поскорее вести о дружине узнать. Чего на чужой стороне дивного видели? Удалось ли кому врага страшного да лютого разглядеть? Народу набилось видимо невидимо. Мужики чинно на лавки сели, шапки в руках мнут, хозяина поджидаючи. А жены ихние Ветрину окружили, на подарочек любуются. Сестрица Гридина в сердцах от зависти словами злыми на всех кидается: натащили мол полную избу снега, тепло все выпустили. Как хозяева ночевать станут, озябнут наверняка, ежели по новой очаг не растопят. А людям до ее ворчания дела мало. Всем известен вздорный да неприветливый нрав конопатой девицы.
Наконец гость с хозяином возвратились из мыльни, пар от разгоряченных тел через свежие льняные рубахи так и пышет клубами во все стороны. Испил довольный вниманием гость квасу хмельного. Усы с бородой неспешно утер рукавом и приступил по новой к рассказу о дальних краях, народах и обычаях, приукрашивая речи свои пуще прежнего.
Глава 12
Ясень удивлялся жизненной мощи своего храброго спутника. Вот в нем самом силу поддерживает проклятый кристалл, не будь его – он давным-давно бы лежал в толще снега или льда, похожий на ту самую замороженную рыбу, которой потчевал его новый друг. Вот и ныне Гиэву шустро перебирает ногами по застывшему снегу открыв лицо на встречу студеному ветру и все ему не почем. Иней с лица ототрет и даже кожа не покраснеет. Оглянется на тащившегося позади здоровяка, щелочки-глаза пуще прищурит и улыбнется ободряюще. И не важно, что во рту не хватает половины зубов, от его улыбки спокойнее как-то становится и теплее.
Храбр знал, что спутник торопиться к своей семье, у него родился второй сын и жене тяжело управляться одной по хозяйству. Старые родители за детьми конечно приглядят, очаг поддержат, но дел мужниных никто не сумеет всех охватить. На соседей надежды тоже мало, у каждого своих собственных забот и обязанностей хватает. Гиэву уверяет, что рядом с их стойбищем оленьи стада пасутся. И если не найдут они источник ледяных щупалец, так хоть питание для лесного народа добыть получится.
Солнце уже вовсе не всходило на небе. Зато луна, как немой свидетель переживаемых трудностей в пути была им верна и не оставляла в кромешной тьме надолго. К огненным вспышкам, окрашивающим небосвод, словно кто-то незримый разливал краски на полотно, Ясень привык и более не дивился. Последнее время он шел ни о чем не думая. Боль, вызванная предательством Лады и вероломством Айаса, затихла, оставив лишь обрывки воспоминаний и горечь пустоты. Находясь в ледяной пустоте, храбр по-новому оценивал человеческие поступки. Казалось он утратил обычное человеческое свойство таить обиду. Волновали только оставленные на заставе голодные дети, товарищи, пытавшие сохранить всем жизнь и найти выход из сложившегося гибельного положения. Они могли просто уйти, вернутся в посад и забыть погибающий лесной край Низколесия как страшный сон. Но не к тому их матери родили на свет, чтобы животы свои спасая, бросить детей одних на погибель. А взять в путь всех их никак не можно – большая часть малышей и половины пути не перенесет.
– Странная птица нас преследует. Ты не замечаешь? – обратился Гиэву к задумчивому спутнику.
– Сова, только белая как снег. Я и раньше таких видал. Что тут странного?
– То, что летит она за нами. Нет тут ее обиталища. И глаз таких голубых у птиц не бывает.
– Голубые говоришь? Как ты рассмотреть в темноте смог?
– Я ее раньше еще заприметил, когда светило выглядывало на короткие мгновения. Думал с тобой она. Потом понял, что не ведаешь ты о ней.
– Хм. Поди не за нами, а за объедками от рыбы путь держит?
– Я так же подумал. Оставил кусочек, когда на отдых останавливались – не притронулась.
– Да чем она нам страшна? Чай не мыши мы. Пусть летит, раз ей так надобно.
Гиэву, сетуя на недальновидность и рассеянность здоровяка, поцокал языком и засеменил дальше. Ему уже чудилось, что места вокруг знакомы и встреча с семьей близится с каждым шагом.
– Эта скала посреди пустоты стояла раньше на берегу большой реки! – ужаснувшись воскликнул спутник, и бросив на Ясеня взгляд отчаяния, бросился вперед.
К тому времени, как храбр настиг своего друга, тот голыми руками разгребал ледяную корку снега, завывал и рыдал, словно ребенок.
– Тут. Тут дом. Мой дом. Моя семья…
– Может быть они ушли? – предположил воин. – Или ты ошибся.
– Нет. Тут, – он показал обледенелый кусок тонкой шкуры с рисунком, плохо различимым в сумерках, – платье мой жены. Тут дом.
– Хорошо. Дом тут. Но семья должно быть ушла.
– Куда ушла? Нет куда идти! Все тут, – Гиэву, казалось потерял рассудок и продолжал царапать руками лед, оставляя длинные кровавые полосы.
Ясень попытался остановить и образумить несчастного, оттащил его подальше от злополучного места. Однако все его старания оказались тщетны. Чуть хватка храбра ослабевала –
